Матрац ненасытен. Он требует жертвоприношений... Ему нужна этажерка... он требует занавесей, портьер и кухонной посуды... — Пойди! Купи рубель и скалку!.. Мне стыдно за тебя, человек, у тебя до сих пор нет ковра!.. Работай!.. Я сломлю твое упорство, поэт!.. — Вы пугаете меня, гражданин матрац! — Молчи, дурак!.. — Я убью тебя, матрац! — Щенок! Если ты осмелишься это сделать, соседи донесут на тебя в домоуправление. — Рубель — стиральная доска с волнистой поверхностью.
Этюд о требовательном матраце имеет давнюю традицию. Вещи, восстающие против человека, чинящие над ним насилие, — мотив известный: ср. хотя бы "Мойдодыра" К. Чуковского или "Историю с чемоданом" Бунина. Близкие параллели к данному месту ДС обнаруживаются в сатириконовском юморе. В стихотворении В. Князева "Власть вещей" книжный шкап тиранит своего владельца:
Затем шкап требует сменить обои, убрать чертежи, стол и диван. Наконец, наступает очередь хозяина: И вот кричит мне книжный шкап: / "Пошел из дома, жалкий раб!" [В. Князев, 1-я книга стихов, 399]. В рассказе Тэффи "Жизнь и воротник" героиня покупает крахмальный воротник с желтой ленточкой, который вскоре "потребовал новую кофточку", затем "круглую юбку с глубокими складками", затем "безобразный волосатый диван" и т. п. Воротник становится властелином человека, заставляет героиню закладывать вещи и толкает ее на безнравственные поступки. [Курсивы мои. — Ю. Щ.]
Тема власти вещей над человеком часто затрагивалась писателями в период нэпа в рамках антимещанской темы; ср., например, знаменитый рассказ В. Катаева "Вещи" или стихотворение В. Гусева "Поход вещей", где кухонная утварь наступает на человека, настаивает на своих правах, торжествует над "песнями" [НМ 07.1928], или стихи Т. Тэсс "Вещи и мы" — о том, как в день получки наступают на человека матрацы, шкафы и т. д., требуя купить их [Чу 12.1929], или фельетон А. Зорича "Башмаки", где обувь становится господином своего владельца [Чу 10.1929]. Когда в стихотворном фельетоне Ю. Олеши гражданин заводит отдельную квартиру, вещи начинают взывать к нему еще с магазинных полок: "Купи меня!" [Зубило, Быта копыто, См 39.1928].
Стилистически диалог человека и матраца содержит отголоски экспрессионистских драм Л. Андреева — "Анатэма", "Жизнь Человека", "Царь-Голод" (далее А, Ж, Г и номер картины), пестрящих восклицаниями, угрозами, приказаниями, интонационно близкими к тому, что мы имеем в ДС. Ср.: "Танцуй, Давид, танцуй!.. Раздай имение нищим, дай хлеб голодным..." [АЗ]; "В пустыню, Давид, в пустыню!", "Скажи им правду, и ты поднимешь землю!" [А5]; "Я буду молиться!.. Я изнурю тело постом!.. Я посыплю голову пеплом!"[А5]; "Ты опоздала, женщина!" [А4]; "Ты обманул нас, еврей!" [А6]; "Ты лжешь, Царь-Голод!" [Г, Пролог]; "Ты лжешь, старик!" [ГЗ]; "Старик, ты обираешь нас!" [Ж5, вариант]; "Что же ты молчишь, Давид? Ты пугаешь нас" [А4]; "Молчи, молчи!", "Молчи и слушай меня!" [АЗ]; "Молчите!" [И]; "Молчи! Я задушу тебя, если ты крикнешь хоть слово, собака!"[А5] и др. Ср. пародию Бвг. Венского на Л. Андреева: "Что это? Это ты, Серый? Я не боюсь тебя, Серый!" [Мое копыто, 9]. Сама ситуация в "Анатэме" несколько напоминает отношение между матрацем и поэтом в ДС: с одной стороны, персонаж волевой, твердый, диктующий, пророчествующий (Анатэма), с другой — слабый, неуверенный, инертный (Давид). Реминисценции из Л. Андреева есть и во втором романе [см. ЗТ 11//4; ЗТ 13//4; ЗТ 16//14].
Властные повеления человеку со стороны вещей или персонифицированных сил, толкающих его на сомнительный, авантюристский путь (стяжательство и т. д.), — мотив, представленный и в мировой классике, в том числе у римского сатирика Персия, где эту роль играет Алчность (Avaritia):
