Александр выехал в Крым с супругой и старшими детьми, Георгием и Ольгой, на исходе августа. Княгиня Юрьевская с детьми отправилась в путешествие в царском поезде. Впервые для неё и для свиты Государя – придворные терялись в догадках, отчего император оказывает ей столь высокую честь? Удивлению не было предела, когда княгиня остановилась в самом… Ливадийском дворце! Ведь прежде она всегда жила поблизости, на даче в Бьюк-Сарае. О том, что княгиня Юрьевская – супруга императора, знали лишь избранные.
То были дни счастья для царской четы. Наконец исполнилась давняя мечта – они могут вместе кататься верхом, вместе обедать, вместе любоваться красочными морскими закатами. И наблюдать за резвившимися в саду детьми. Не скрываясь более и не боясь чужих глаз. Вот она, семейная идиллия!
Но и государственные дела требовали внимания императора. Благо при нём неотлучно находился граф Лорис-Меликов. Морис Палеолог приводит одно замечание графа, касавшееся недавней женитьбы императора и обращённое к нему: «Было б большим счастьем для России иметь, как встарь, русскую императрицу». Отсыл к старине прозрачен: первой женой царя Михаила Фёдоровича была русская княжна Долгорукая.
Ещё один эпизод из книги французского дипломата: «В другой раз, когда император работал со своим министром на веранде, сын Александра II Георгий, игравший около них, вскарабкался к нему на колени. Поиграв с ним немного, Александр Николаевич сказал: „Теперь поди, мы должны работать“.
Лорис-Меликов, посмотрев вслед уходящему ребёнку, о чём-то задумался, а потом, обратившись к царю, сказал: „Когда русский народ познакомится с сыном Вашего Величества, он весь, как один человек, скажет: „Вот этот наш“. Эти слова произвели сильное впечатление на Александра II, так как ему показалось, что министр отгадал одну из самых заветных его мыслей“».
Другие мысли и чувства владели той крымской осенью великой княгиней Марией Фёдоровной: «Я плакала непрерывно, даже ночью. Великий князь меня бранил, но я не могла ничего с собой поделать… Так или иначе я переносила ежедневные унижения, пока они касались лично меня, но, как только речь зашла о моих детях, я поняла, что это выше моих сил. У меня их крали, как бы между прочим, пытаясь сблизить их с ужасными маленькими незаконнорождёнными отпрысками. И тогда я поднялась, как настоящая львица, защищающая своих детёнышей. Между мной и императором разыгрались тяжёлые сцены… Совместные прогулки с новой семьёй прекратились, и княгиня крайне раздражённо заметила мне, что не понимает, почему я отношусь к её детям, как к зачумлённым».
Александра II возмутило подобное поведение невестки. «Прошу не забываться и помнить, – резко выговорил он цесаревне, – что вы лишь первая из моих подданных!»
Почти открыто поговаривали, что сын, рождённый от русской княгини, будет наречён наследником. И будто бы сама Светлейшая княгиня готовится к скорой своей коронации, и уже отдано распоряжение – изготовить для будущей императрицы вензель.
К разработке грядущего церемониала был привлечён и Лорис-Меликов. По воспоминаниям, один из священников «даже ездил в Москву, чтоб из архивов извлечь подробности о коронации Екатерины I… Добыв в Москве архивные сведения для будущей коронации, он с торжеством возвращался в Петербург, как вдруг на полпути узнал о событии 1 марта».
Другое свидетельство. Действительный тайный советник Анатолий Куломзин оставил запись: «…Носились зловещие слухи о желании Государя короновать княгиню Юрьевскую… Всё это волновало до глубины души… Повелено было найти в архиве Министерства двора церемониал коронования Петром Великим Екатерины I. Узнав об этом, наследник объявил, что если произойдёт это событие, то он с женой и детьми уедет в Данию, на что последовала со стороны Александра II угроза в случае такого отъезда объявить наследником престола рождённого до брака от Юрьевской Георгия».
Ни в каких официальных бумагах тот царский брак не именовался морганатическим. Однако в лексиконе придворных особ нередко мелькало то тяжёлое нерусское слово, словно каменной оградой отделявшее княгиню Юрьевскую от «правильной и законной» великосветской жизни, – так её дворцовые апартаменты именовались «морганатическими покоями», а приёмы – «морганатическими обедами»!
