В своё время и она принесла душевные страдания императрице Марии Александровне. Больной государыне невыносимо было слышать топот детских ножек и шаги любовницы мужа, что гулко раздавались над её опочивальней. Известны слова, сказанные Марией Александровной одной из верных фрейлин: «Я прощаю оскорбления, нанесённые мне как монархине, но я не в силах простить тех мук, которые причиняют мне как супруге».
…Когда-то, путешествуя по Европе, наследник российской короны встретил четырнадцатилетнюю принцессу Марию Гессенскую и был настолько покорен её юной прелестью, что тотчас объявил августейшим родителям о страстном желании жениться. Через год принцесса прибыла в Россию и, приняв крещение с именем великой княгини Марии Александровны, обручилась с великим князем Александром Николаевичем. Вскоре в Петербурге праздновали их пышную свадьбу.
В общем хоре приветствий и славословий высокородной невесте слышались и недовольные голоса. Правда, суждения, подобные тем, что поведал дневнику Леонтий Васильевич Дубельт, вслух не произносились: «Государь Наследник Цесаревич обручён. Виноват, эта партия мне не нравится… Не знаю, что-то сердце сжимается при мысли, что такой молодец, как наш Наследник, делает партию не по сердцу и себе не по плечу».
Странно, почему милая и скромная гессенская принцесса так не понравилась главному российскому жандарму? Но его недоброе предчувствие сбылось…
Семейная жизнь и вправду не принесла счастья императрице, хотя в самом её начале она была любима и любила. И, верно, не раз вспоминались ей те безмятежные часы, когда на маленьких дворцовых вечерах, где царили весёлость и непринуждённость, собирались гости, и муж-цесаревич был неизменно ласков и приветлив с ней.
Императрицей Марией Александровной восторгалась её фрейлина Анна Тютчева: «…Она была необычайно изящна, тем совершенно особым изяществом, какое можно найти на старых немецких картинах, в мадоннах Альбрехта Дюрера, соединяющих некоторую строгость и сухость форм со своеобразной грацией в движении и позе, благодаря чему во всем их существе чувствуется неуловимая прелесть и как бы проблеск души сквозь оболочку тела. Ни в ком никогда не наблюдала я в большей мере, чем в цесаревне, это одухотворённое и целомудренное изящество идеальной отвлечённости…»
И другое откровение дочери поэта: «По-моему, у неё очень много обаяния; во всем её существе есть то высшее изящество, которое гораздо лучше красоты. Но в ней есть то, что ещё глубже проникает мне в сердце, это её голос, её манера говорить».
К слову, Анна Фёдоровна Тютчева, дочь поэта, узнав о тайной свадьбе Государя, тотчас поспешила покинуть двор, чем вызвала недовольство Александра II, посчитавшего этот протест умницы-фрейлины неким дамским капризом…
А ведь ранее она, восхищаясь императрицей, называла Марию Александровну «счастливой женой и матерью, боготворимой своим свёкром (императором Николаем I)».
После рождения в 1860 году последнего, восьмого, ребёнка, сына Павла, силы императрицы начали таять – чахотка незаметно, но верно вершила своё роковое дело. Придворными врачами предписано было Её Величеству жить в тёплом климате – в Крыму и на юге Франции. Встретившись с государыней Марией Александровной в Ницце, Фёдор Тютчев посвятит ей проникновенные строки:
Поэтические строки легли на бумажный лист в ноябре 1864-го, совсем незадолго до того, как в Ниццу привезли больного цесаревича Николая. Смерть сына-наследника, скончавшегося в молодых летах, стала сильнейшим ударом для императрицы Марии Александровны.
Неожиданная кончина наследника престола потрясла не только августейшую семью, но и всю Российскую империю. Но более всех – императрицу-мать. Великая княгиня Ольга Николаевны в своих мемуарах «Сон юности» сумела тонко обрисовать тогдашнее душевное состоянии Марии Александровны, заметив, что она только внешне казалась собранной, неукоснительно выполнявшей свой долг государыни и даже будто бы интересовалась внешними событиями, но близкие ведали, что со смертью сына-цесаревича «из неё вынули душу».
