Во Франции этот роман остался непонятым и не известным широкой публике. Но год спустя «Пляска Чингиз-Хаима» выйдет в США в переводе самого автора и будет иметь там большой успех. На обложке американского издания книги была помещена аннотация Андре Мальро, в которой говорилось, что это «один из редких в наше время вкладов в серьезную юмористическую литературу». В номере «Франс-Суар» от 8 июля 1967 года была помещена фотография рабочего кабинета Шарля де Голля в Елисейском дворце, где на письменном столе лежал томик «Пляски Чингиз-Хаима». Тем не менее некоторые французские критики сочли вульгарным, пошлым, неуместным делать из этой трагедии фарс, тем более в столь провокационном и скандальном тоне. В полном горечи черном юморе Гари им виделась профанация памяти Освенцима.
Но ведь сцены, описанные им, были повседневным явлением в Польше времен Второй мировой и в концлагерях.
Вот что диббук Чингиз Кон рассказывает о своем убийстве эсэсовцем Шацем:
Я знаю, что он регулярно ходит к психиатру, чтобы избавиться от меня Он воображает, что я ничего не понимаю. Чтобы его наказать, я придумал одну милую штучку: прокручиваю ему запись тех событий. Вместо того чтобы спокойно сидеть у него внутри со своей желтой звездой и гипсовой маской вместо лица, я поднимаю шум, заставляю его слышать голоса. Особенно он реагирует на голоса матерей. На дне этой ямы, которую мы вырыли своими руками, нас было человек сорок, в том числе, разумеется, матери с детьми. Так что я даю ему послушать в самом реалистичном варианте — в том, что касается искусства, я приверженец реализма — крики еврейских матерей за секунду до автоматной очереди, понявших наконец, что их детей не пощадят.
<…> Я всегда задавался вопросом, зачем мне понадобилось поворачиваться голым задом к представителям Herrenvolk в такой момент. Может быть, я предчувствовал, что однажды евреев станут упрекать в том, что они не сопротивлялись и сами позволяли себя убивать: вот я и решил использовать единственное оружие, которое у меня было, — оружие, конечно, чисто символическое, которое нам веками удавалось худо-бедно сохранять и которого я должен был через минуту лишиться. Мне не оставалось ничего другого.
Вот фрагмент свидетельства Якова Габбая из зондеркоманды Освенцима-Биркенау:
