Я устал от самого себя. Устал от этикетки Ромена Гари, которую на меня приклеили и с которой я хожу вот уже тридцать лет с того самого момента, когда утрам молодой авиатор, автор «Европейского воспитания» проснулся знаменитым после слов Сартра в «Тан модерн»: «Через несколько лет мы поймем, действительно ли „Европейское воспитание“ — лучший роман о движении Сопротивления». Тридцать лет! «На меня обиделись». Быть может, подсознательно я сам этого хотел. Так было проще: существовал готовый образ, нужно было просто подыграть. Это позволяло мне не раскрываться полностью.
А главное, я мечтал вернуть юность, радость от первой книги, от первой публикации — мечтал начать заново. Начать заново, пережить вновь счастливые моменты, стать кем-то другим всегда было для меня большим соблазном. Да, на задней обложке моих книг было написано: «исключительно разносторонний человек… авиатор, дипломат, писатель…» Но что с того? ровным счетом ничего, ноль, колыхание травы на ветру, и вместе с тем жажда абсолюта. Все мои официальные жизни, в некотором смысле упорядоченные, двоились и троились другими, менее доступными чужому глазу, но каким бы любителем приключений я ни был, мою жажду не утолила ни одна из них. Дело в том, что мною всецело владел древнейший соблазн Протея — соблазн множественности. Я алкал жизнь во всех ее формах и проявлениях, но каждое новое ощущение только усиливаю мой голод. Мои противоречивые порывы постоянно разрывали меня на части, и думаю, что я не сошел из-за этого с ума лишь благодаря женщинам и литературе, чудесным образом позволявшей мне перевоплощаться вновь и вновь. Я всегда был кем-то другим. И стоило мне обрести что-то постоянное — сына, любимую женщину, пса Сэнди, — как я страстно привязывался к этому предмету.
Может быть, эти обстоятельства психологического свойства объясняют рождение, недолгую жизнь и смерть Эмиля Ажара лучше, чем я сам вначале думал.
Это стало вторым рождением. Я начинал жизнь заново. Всё опять было в моих руках.
Создавалась полная иллюзия самотворения.
На литературной сцене Франции тех лет господствовал «новый роман», а Гари стоял особняком. Ему хотелось дать урок читателям, не замечавшим никого, кроме Ролана Барта и Филиппа Соллерса. Гари был неугоден, его никто никуда не приглашал, его не цитировали:
