Она поморщилась и покачала головой.
– Пей!!! – настоял Уваров, и она выпила двумя большими глотками.
Потом присела на плетёное кресло у обеденного стола. Через пять минут уже не мутило, голова перестала болеть.
– Спасибо. Я… не помню, кто ты и как я оказалась здесь, – призналась Лея.
Уваров улыбнулся.
– Ты не помнишь, потому что мы незнакомы. Ты заснула вчера на Троекуровском кладбище, мой друг-таксист нашёл тебя и привёз сюда, в мой дом.
– А… – протянула она.
Упоминание о кладбище напомнили ей причину, по которой она там оказалась. Боль вернулась резко, захлестнула её, тяжёлая каменная плита в груди придавила, не давая дышать. Она стала задыхаться, судорожно ловя воздух ртом. Уваров тоже ощутил эту каменную тяжесть.
– На улицу! Быстро! – заорал он и быстро ринулся к двери, показывая выход.
За задним двором начиналась берёзовая роща, там они остановились.
– Кричи!
– Что?! -не понимала она.
– Кричи, как тебе больно, громко кричи! Что есть мочи.
Кажется она поняла. Попробовала. Изо рта вышел только сдавленный звук, больше похожий на писк. Она пробовала ещё и ещё.
Тогда Уваров заорал на неё:
– Всё! Он умер!!! Его больше никогда не будет в нашем мире!!! Слышишь, ты?! Никогда!!!
И тут она закричала. Страшный душераздирающий крик вырвался из груди, поднимая птиц с верхушек деревьев, за ним ещё и ещё один. Потом она упала на ствол дерева и зарыдала.
Уваров выдохнул с облегчением:
– Умница!..
Каменная плита крошилась и осыпалась песочком…
Алекс вернулся к калитке, оставив Лею одну у дерева. Только сейчас вспомнил, что она босиком, но тревожить не стал. "Даже если и простынет – это такая мелочь по сравнению со всем остальным".
Минут через десять она подошла к нему, тихая, умиротворённая, с грустными, но посветлевшими глазами. "Она удивительная!" – подумал вдруг Вэйс.
– Замёрзла?
– Немножко…
– Пошли в дом.
Они вернулись на кухню. Он заварил чаю. Пока тот настаивался, Уваров попросил:
– Сходи в спальню за пледом, он в шкафу, правая дверца, а то мне долго шарахаться.
Лея принесла.
– Укройся.
– Спасибо. Вообще, спасибо за всё! Неловко как-то, я даже как зовут тебя не знаю.
– Уваров. Алексей… Я понимаю, имя звучит как издевательство в твоём случае. Впрочем, так меня редко кто зовёт. Чаще Алекс, друзья зовут Вэйс.
– Вэйс… – тихо повторила она. – А почему Вэйс?
– В переводе с немецкого «знающий, осведомленный». Наверное, понял кое-что в жизни, когда ноги переломал, – усмехнулся он.
От него и правда исходила огромная внутренняя сила, заставляющая соглашаться с ним, подчиняться его приказам. Такое же ощущение полной защищённости она испытывала только рядом с отцом.
Уваров продолжал "сканировать" её, прислушиваться к ней. Он чувствовал: боль ушла. Внутри осталась страшная сосущая пустота.
– Мы все в своей утрате ведём себя, как эгоисты. Думаем о том, как нам плохо без них, а не о тех, кто ушёл…
Лея широко раскрыла глаза.
– Что ты удивляешься?! Что ты вообще знаешь о его душе?! Может быть, этой смертью она очистилась от сотни грехов и сейчас ликует? Может, он родился для этого подвига? А ты ему под конец была дана как награда, как утешение, как лучшая страница его жизни.
Помолчав, она, роняя слёзы, сказала:
– Всё так… Но как мне дальше жить?..
– Ты сейчас очень похожа на меня: такой же инвалид… Ничего, будешь заново учиться жить, как заново учатся ходить. Маленькими шажками. Все через это проходят рано или поздно. Мой друг, Славка Зорин, друг с детства, мы с ним с 8 лет вместе, на моих глазах погиб: в прыжке на мотоцикле ошибку допустил. Так когда он погиб, у меня башню снесло: две недели смерти искал – рисковал почём зря. Тренер матери позвонил, она меня – за шиворот и в храм. Там мне мозги вправили.
– Почему ты мне всё это рассказываешь?
– Уж очень похожие симптомы… Что решила? Снотворное? В окно выйти? – потом понизил голос до шёпота. – Поэтому ты не испугалась, как нормальная девчонка, проснувшись в чужой спальне, поэтому и не звонишь родным… Ты всё уже для себя решила!
Лея с ужасом смотрела на Вэйса: "Как?! Как он прочёл её мысли?!"
И Уваров понял, что попал в точку:
– Молодец! Давай!!! Чтоб душа его вечно маялась, зная, что ты сгубила свою из-за него.
Лея молчала. Никто никогда не говорил с ней так.
– Когда он тонул, ему не было страшно. Что дискомфорт тела по сравнению с душевной болью?! Сейчас ты и сама это знаешь… А вот теперь ему по-настоящему страшно! Он стоит рядом с тобой и ничего не может уже сделать!..
Уваров в сердцах развернул кресло и выехал с кухни.
* * *
Наумов уже звонил в Милан. Из разговора с худруком, Борисом Аркадьевичем, он узнал, что Лея ещё 5 апреля поменяла билет. Знакомые в полиции сделали запрос: самолёт из Рима прилетел вовремя, Турава была в списке пассажиров. "Значит, она в Москве".
Потом был звонок в Академию МЧС, где ему дали адрес и телефон матери Алексея, Меркуловой Татьяны Сергеевны. Дочь в Дмитрове не появлялась. О чём они говорили с Татьяной Сергеевной, Байер не слышал: говорили на кухне. Только после разговора Александр Николаевич сел и закрыл лицо руками.
– Саш! Почему ты не сказал мне, что они подали заявление?!
