Стоя у окна, Роми разглядывает вытянувшиеся вдоль улицы фасады вилл: это Груневальд, фешенебельный квартал Берлина, где она теперь живет с Гарри. Такая безмятежная жизнь должна была сделать ее счастливой. Все, что ее окружает здесь, говорит о счастье. Деревья возле дома напоминают о детских годах, проведенных в фамильном шале. А еще у нее теперь есть сын, который в эту самую минуту топал ножками, требуя, чтобы мама взяла его на руки.
Роми сдувает пылинки, осевшие на фотографии, отгоняет их тыльной стороной ладони, и они танцуют в солнечном луче. На снимке – профиль Гарри и силуэт женщины в белом свадебном платье: это она. Я здесь красивая, думает Роми. В тот день ее лицо светилось надеждами и мечтами, которые тогда казались ей осуществимыми.
У этой женщины вроде бы все хорошо. Но внешность обманчива. Перед мужем, его друзьями, перед маленьким Давидом Роми притворяется абсолютно счастливой. Она даже пытается убедить себя, что быть матерью семейства в неполных тридцать лет – это именно то, для чего она создана. Ведь после разрыва с Аленом Делоном ей так хотелось начать с чистого листа, навсегда распрощаться с Парижем и зажить спокойно.
А ведь именно за Делона она когда-то мечтала выйти замуж. Сколько раз она представляла себе их совместную жизнь, фильмы, в которых они снимались бы вместе, аплодисменты, которыми встречают их в Каннах, но также и повседневную жизнь в Париже, ужины вдвоем, поездки в Рим, в гости к их общему другу Лукино Висконти.
Глядя, как ее полуторагодовалый ребенок делает первые шаги, она представляла себе сына, которого могла бы родить Алену. Но он решил иначе. И теперь она придумала себе счастливую жизнь с Гарри. Правда, у этой жизни есть один недостаток: в мире кино о Роми прочно забыли.
Давид забирается на деревянную лошадку. Роми становится на колени и обнимает его. Как она могла жить без него все эти годы? Что бы малыш ни натворил, она никогда не ругает его. С тех пор как 3 декабря 1966 года в западноберлинской клинике Рудольф-Вирхов он появился на свет, она целыми днями только и делает, что любуется им.
Время идет, а Роми разучивает новую для себя роль, роль жены и матери. Раньше ей казалось, что у нее впереди уйма времени, а теперь ее нередко охватывает паника. После рождения сына она решила, что несколько месяцев не будет сниматься; но как же томительно долго тянутся часы, когда не звонит телефон! Разве об этом она мечтала? Да и совместная жизнь с Гарри далека от идеала. Днем он занят тем, что обдумывает очередной творческий замысел, ночью пишет – в одиночестве, в борьбе со своими внутренними демонами. А неудачи вымещает на Роми.
Она бродит по комнатам виллы, обставленным совсем не в ее вкусе. Как здесь будет расти ее сын? Добиться взаимопонимания с Гарри становится все труднее, а иногда не получается совсем. С недавних пор он стал молчаливым, замкнулся в себе, и ему нравится принижать ее на людях – в присутствии немногих друзей, которые еще к ним приходят, – заявляя, будто она ничего не смыслит в искусстве театра. Может, в действительности их союз был построен не на любви с первого взгляда, а на трезвом расчете?
Гарри принимает все больше снотворных препаратов: из-за этого он даже проспал рождение сына. К моменту, когда он наконец вырвался из объятий Морфея, Роми уже успела родить. Зачем он это делает? Возможно, чтобы забыть о профессиональных неудачах? Или о трагической истории своей семьи? Об участи отца, еврея, погибшего в концлагере? Хоть Гарри никогда не говорил об этом, в его душе жила скорбь человека, чудом спасшегося от гибели.
Его судьба, отмеченная печатью холокоста, то, что он летом 1942 года попал в берлинскую тюрьму гестапо, затем был переведен в ее гамбургское отделение и только после этого вышел на свободу, – все это словно бездна, в которую регулярно приходится погружаться и Роми. В истории его семьи многое для нее осталось неизведанным, и это заставляет Роми задуматься над секретами ее собственной семейной истории.
Гарри на четырнадцать лет старше, и с самого начала их отношений имел на нее определенное влияние. В Берлине она одна, у нее нет никаких ресурсов, кроме собственного обаяния. Теперь она существует только как довесок к мужу, начинает сомневаться в своих возможностях и в итоге теряет веру в себя. Определенную роль тут сыграло и то, что она уже не в состоянии обойтись без коктейля, которым ее муж спасается от мигрени: это сочетание алкоголя и обезболивающего средства под названием «опталидон». Приняв это зелье, Роми сразу же успокаивается, но впадает в заторможенное состояние, близкое к оцепенению.
А что, если французские кинодеятели окончательно сбросили ее со счетов? Эта мысль возвращается снова и снова – как приступ боли.
Звонит телефон. На другом конце провода слышен голос, который она узнает из тысяч других и который переносит ее на несколько месяцев назад. Как обычно, он не называет себя. Откуда он узнал ее номер? Почему вдруг решил преодолеть барьер, который она с таким трудом сумела воздвигнуть между ними?
