«Только после “Бассейна” Роми раскрылась по-настоящему. Если бы она не снялась в этом фильме, ее карьера сошла бы на нет. И публика так и не узнала бы, какой у нее был потенциал. Она думала, что после Сисси не сможет стать кем-то другим. А стала настоящей актрисой».
Прошли годы. Он вспоминает режиссеров, у которых в дальнейшем снималась Роми, в частности Клода Соте. На мой вопрос, какой из своих фильмов Роми любила больше всего, Ален Делон не колеблясь отвечает: «Бассейн». «Посмотрите, какая она здесь красивая!» – говорит он, показывая мне фотографию, сделанную на съемках.
Но сразу после воспоминаний о фильме Жака Дере ему приходит на память день ее смерти.
Он объясняет, почему решил не приезжать на похороны:
«Я не мог. Я приехал туда позже, один. Не хотел давать поживу фотографам. А ей было все равно.
Я побывал там позже. Я и сейчас там часто бываю».
Затем Ален Делон вспоминает последние минуты, которые провел в комнате, где она умерла, прежде чем проститься с ней навсегда.
«Это было тяжело».
Он сейчас привел слова друга и спутника Роми, который был там в роковую ночь. Того, кто прожил с ней последние месяцы ее жизни. «Лоран много выстрадал. Он вел себя идеально по отношению к ней».
Потом он замолкает. Наступает долгая пауза, после которой он тихо произносит: «Сидите тут, сейчас я принесу одну вещь, которую хочу показать только вам».
Меньше чем через минуту он возвращается.
«Я вам покажу одну вещь, о которой никто не знает». В руке у него паспорт, который он перелистывает на ходу. Затем садится, достает маленькое фото, лежавшее между страниц, и протягивает мне. На черно-белом снимке – лицо женщины необыкновенной красоты.
Кто это? Несколько секунд я разглядываю фото. Черты лица напоминают Роми, и все же это не она.
«Это моя мать!»
Он снова кладет фотографию между страницами своего паспорта. Перелистывает еще несколько страниц и достает другой снимок, сделанный поляроидом. Кладет его себе на грудь, так, чтобы мне была видна только обратная сторона. Проверяет, не ошибся ли: нет, все правильно. Затем поворачивает снимок и поднимает его до уровня моих глаз.
Это она.
Роми.
Этот снимок он сделал тридцать семь лет назад, в комнате, где она умерла, в мае 1982 года, на улице Барбе-де-Жуи.
«Этот снимок сделал я. Его еще никто не видел».
«Она спит, она счастлива».
«Потому что успокоилась».
«Она теперь свободна».
«Потому что встретилась с малышом Давидом».
Он произнес это совсем другим голосом. Минутная пауза. И он говорит снова. Без пафоса, с целомудренной сдержанностью, рассказывает, как она страдала после смерти Давида. «Я знал: долго она не протянет. Она сама дала мне это понять. Так и сказала: “Я не могу больше жить”. Тут ничего нельзя было поделать».
«Она сознательно дала себе умереть. Добровольно ушла из жизни, потому что так и не примирилась со смертью Давида. Это правда. Она не хотела жить, потому что Давид умер».
«Это была уже не Роми.
Это была другая женщина, не та, которую я знал. Еще не мертвая, но уже не живая. Между двумя мирами. Но она давно поняла, что ей надо уйти.
Я пытался помочь. Но ничего нельзя было сделать.
Она покончила с собой, выбранным ею способом.
Ей так хотелось умереть, что, если бы не этот случай, она нашла бы другой. Я это знал, но знал также, что не мог помешать ей.
Я начинаю ее понимать. Нет ничего страшнее этого. Дети не должны умирать раньше родителей, это ненормально. Я представляю, что чувствовал бы сегодня или десять лет назад, если бы потерял свою дочь. Не уверен, что я выжил бы».
Он так и не прикоснулся к чашке кофе, которая стоит перед ним на низеньком столике. Сейчас он говорил, уставившись взглядом в какую-то точку на горизонте.
Он трогает меня за руку и показывает на фотографию в рамке, которая висит на стене напротив него:
«Для меня Роми – это всегда будет она».
Женщина ослепительной красоты, с волнистыми волосами, радостная, цветущая. Роми, какой мы ее видели в «Бассейне» и в фильмах Клода Соте.
«Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас ей было бы восемьдесят? Не могу себе представить, что она сидит тут рядом со мной, и ей восемьдесят, – говорит он, указывая на пустое место на диване между мной и им. – Это невозможно».
Из прошлого мы возвращаемся в настоящее. В гостиную входят Анушка, дочь Делона, и ее молодой человек. Поцеловав отца, она приглашает его поужинать с ними сегодня, в День святого Валентина. Затем тактично исчезает, чтобы дать нам закончить беседу.
А беседа вскоре подходит к концу. Ален Делон встает и, когда я собираюсь последовать за ним в его кабинет, берет меня под руку и подводит к развешанным на стене фотографиям, приглашая рассмотреть их вместе с ним. И мы, как при съемке с движения, видим Роми, ее неземную красоту, ее улыбку, кадры из фильмов, забавные случаи на съемках – те фотографии, которые нам обоим, и ему, и мне, дороже остальных.
«Она любила свою работу», – вполголоса произносит он, упирая на слово «любила».
