Смерть Николаса и эта нелепая сцена на кладбище глубоко потрясли меня. Я проводил дни, читая, глядя в окно и поглощая вкусную стряпню Марис. Она составляла мне компанию и хранила утешительное, необходимое мне молчание. Сначала я пытался скрыть черные тени, дрейфующие в глубинах моего сознания, но она вскоре заметила их и сказала, что я плохо верю в нас двоих, если что-то скрываю.
— Весь смысл дружбы — придавать другому силы, когда он нуждается в этом. Не отшучивайся у меня, Уокер.
Чтобы еще более все усложнить, постоянно, по два-три раза в день звонила Ева Сильвиан. Разговоры (монологи) были одни и те же. Мне пришло в голову, что ей бы лучше записать свои слова на магнитофон и прокручивать, чтобы соглашаться с собой. Она постоянно спрашивала, не сделаем ли мы для нее то или это — от помощи в выборе надписи на могиле Николаса до получения ее одежды из химчистки. Ее тон не предполагал отказа. По словам Марис, в этом тоне выражалось ощущение Евы, что она заслуживает любви если не сама по себе, то уж во всяком случае из-за своей утраты. Забавно, как некоторые ожидают, что самое ценное в жизни придет к ним просто потому, что они существуют или потому что пострадали.
Однажды поздно вечером у меня зазвонил телефон, и я не сомневался, что это снова Ева. Однако Марис, взяв трубку, широко раскрыла глаза и взволнованно подозвала меня:
— Это Вебер Грегстон!
Грегстон был самым преуспевающим режиссером в Голливуде. Я читал интервью с ним о его последнем фильме, «Дыша тобою», который был номинирован на шесть Оскаров. Я знал о Вебере от Николаса, который ассистировал ему на одной из картин.
— Алло, Уокер Истерлинг?
— Да.
— Привет. Это Вебер Грегстон. Слушай, я звоню по двум вопросам. Только что услышал про Николаса Сильвиана. Черт, жаль, что не узнал раньше. Я бы приехал на похороны. Я только что говорил с Евой. Можешь рассказать подробнее, как это случилось? От нее я не смог получить ясной картины.
Мы полчаса пробеседовали про Николаса, и мне понравилось, что говорил Грегстон. Он искренне скорбил о его смерти. Было ясно, что Вебер восхищался Николасом и очень его любил. А особенно приятно было, что он хорошо знает фильмы Николаса. Он говорил о кадрах и ракурсах, словно с величайшим вниманием просмотрел каждый фильм трижды. Нашему покойному другу очень бы понравилась наша беседа. Он считал Грегстона единственным гениальным или приближающимся к гениальности режиссером современного кино.
— Послушай, Уокер, еще одна вещь. У меня сейчас в самом разгаре съемки одного фильма. Несколько неловко говорить, но вчера с одним из моих актеров случился сердечный приступ, и мне нужно срочно кого-то на замену. Это примерно дней пять съемок в Лос-Анджелесе. Я видел тебя в фильме Николаса, и он говорил, что с тобой легко работать. Ты не смог бы вырваться на десять дней и прилететь сюда? Я понимаю, надо предупреждать заранее, но ты получишь хорошие деньги и очень меня выручишь.
Марис сидела рядом со мной. Я прикрыл трубку ладонью и спросил, не хочет ли она слетать в Калифорнию на пару недель. Она всплеснула руками, закрыла глаза и поцеловала воздух. Повезло ему.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Плохо в поездке в Калифорнию было то, что она начиналась из Венского аэропорта так скоро после случившейся там трагедии. По какой-то странной причине я… на время забыл, что здесь погиб Николас. Возможно, потому что мне не хотелось думать об этом, а может быть, потому что думал об этом слишком много. Осознание поразило меня по дороге туда.
— Боже, я совсем забыл, куда мы едем.
Смотревшая в окно Марис с улыбкой оглянулась ко мне.
— Что ты хочешь сказать?
— В аэропорт. Понимаешь? Николас.
— Да, понимаю. Кто-то мне говорил, что они еще не заменили стекла. Видны отверстия от пуль.
— Не очень ободряет, а? — Я положил руку ей на колено, она накрыла ее своей.
— А раньше я любил ездить в аэропорты. Они волнуют меня; я начинаю мечтать, когда оказываюсь вблизи и вижу взлетающие и приземляющиеся самолеты.
— Уокер, я должна кое о чем предупредить тебя насчет этой поездки: когда дело доходит до полетов, я трушу, как заяц. Совершенно не выношу.
Она полезла в сумочку и вытащила маленький аптечный пузырек.
— Что это?
— Успокоительное. Очень сильное. Я приняла две таблетки еще перед отъездом, так что, если отключусь над Атлантикой, ты поймешь почему.
Автобус подвез нас к залу отправления и остановился. Я посмотрел на Марис и вздохнул.
— Мне действительно не хочется выходить.
— Мне тоже. Давай поскорее сядем в самолет, и дело с концом.
К несчастью, у стойки регистрации была длинная очередь, и нам пришлось подождать. Марис спросила, не возражаю ли я постоять несколько минут с багажом, пока она сбегает купить журналы.
