— Сегодня ходила с Инграмом на радиостанцию, послушала, как он ведет передачу. Там была женщина, учившая кричать.
— Звучит ужасно. И ей платят за это?
Марис рассмеялась.
— И еще она была в армейской каске с наклейкой «Крик имеет значение».
— Постараюсь это запомнить.
— Я на пару дней останусь у Инграма, так что звони мне туда, ладно? Безумно по тебе скучаю.
— Я тоже! Тысячу раз.
— Венаск там, с тобой? — Да.
— Передай ему, чтобы заботился о тебе.
— Передам.
— И помни про человека, съевшего целый торт.
— А ты про старика, пившего кофе через соломинку. Марис, я позвоню завтра. Я люблю тебя.
— Спокойной ночи, mein Liebstet[87].
— Спокойной ночи.
Я повесил трубку и вздохнул. С тех пор как мы приехали в Калифорнию, это была наша первая ночь врозь. Меня не радовала перспектива спать без Марис.
— Венаск, вы были когда-нибудь женаты?
— Я был женат двадцать семь лет.
— И что с ней случилось?
— Умерла. Вы готовы идти? — Он встал и разгладил на себе брюки.
Я взял с кровати футболку и последовал за ним на улицу. Стоянка была залита бледным медно-оранжевым светом фонарей.
— Это ничего, что мы оставили в номере животных?
— Конечно ничего. Набегавшись за день, они будут спать как убитые. Извините, что я оборвал вас. Мне трудно говорить о жене. За ужином я расскажу вам о ней, когда что-нибудь проглотим. Говорят, в этом ресторане дают великолепных камчатских крабов, сегодня я угощаю. Отметим ваш песочный замок.
Марис могла не беспокоиться о моем питании. В тот вечер мы так наворачивали крабов, что официанты косились на нас с удивлением. Закончили мы горячей сливочной помадкой с фруктами и орехами, и порции были с бейсбольную перчатку.
— Почти тридцать лет я прожил с женщиной, которую любил, но сам не понимал этого. Мы были счастливы, но очень часто смотрели друг на друга и удивлялись: «Кто это? Мы знакомы?..» Умирала она плохо, Уокер. У нее был рак, и он пожирал ее. Она умирала очень долго, и под конец от нее остался лишь пустой сосуд скорби.
— Разве вы не могли что-нибудь сделать для нее? С вашим… могуществом?
— Ничего. Вопросы жизни и смерти каждый решает сам.
Это потрясло меня.
— Неужели? Ничего?
— Поймите, что такое жизнь, Уокер. Смерть все равно неизбежна. Я не мог ничего сделать для Нели — так ее звали, — потому что война научила меня сосредоточиваться на жизни, как сделать ее лучше. В этом мы с Нелей соглашались, потому что оба прошли войну. Жить было важнее, чем умирать.
— Но вы только что сказали, что умирала она плохо.
— Она умирала плохо, потому что недостаточно научилась жить. Снова и снова возвращалась в свои прошлые жизни, как начинаете делать вы, но она лишь разглядывала их, будто турист в чужой стране. Так сказать, делала снимки, чтобы показать друзьям, но сама о них не думала. Вот почему она умирала плохо. По-настоящему знать мы можем лишь то, что переживаем или, что уже пережили. А потом нужно изо всех сил изучать это, пока не поймем.
— Но вы всё спрашивали меня, после того как я вернулся в одну из своих жизней, ощутил ли я там, как умираю. И на что это было похоже.
— Конечно, спрашивал! Может быть, вы окажетесь тем самым человеком, который скажет мне то, что я пытался выяснить всю свою жизнь. Говорю вам: я такой же ученик, как вы.
— И что же вы все еще пытаетесь выяснить? Похоже, вы уже довольно многое выяснили.
Он покачал головой.
— А каково сразу после смерти? Каково это — пережить смерть? Я знаю, что мы возвращаемся, вопросов нет, — но вот куда мы деваемся в промежутке?
— Венаск, а та сегодняшняя девушка — действительно красная женщина из моего сна?
Он улыбнулся и сделал знак официанту, чтобы принес счет.
— Нет. Я сказал это, чтобы увидеть вашу реакцию. Но вы еще столкнетесь с той красной женщиной в своей жизни. Гарантирую.
— Но зачем вы сказали это сегодня? Какой реакции вы ждали?
— Именно такой, какую увидел. Вас это заинтриговало. Я сказал это потому, что вам пора начинать по-иному думать о некоторых вещах. Вы еще не начали думать по-разному. Летающий человек должен верить, что у него есть крылья. Или что он может иметь крылья. Понимаете, о чем я?
— Хорошо, допустим, но я хочу спросить еще кое-что.
Он посмотрел на часы.
— Короткий вопрос? Нам пора возвращаться к зверюшкам. Они нервничают, когда меня долго нет.
— Не обязательно отвечать прямо сейчас, но спросить я хочу сейчас: вы сами знаете, как часто срываетесь и кричите на меня? Очень часто. А как часто хамите? Да, я ничего не знаю. А когда вы говорите таким тоном, я или нервничаю, или пугаюсь вас. Учителя не должны пугать своих учеников.
Он очень быстро встал из-за стола и положил рядом с тарелкой несколько банкнот. Я подумал, что серьезно обидел его. Старик посмотрел на меня и вытер рукой губы.
— Да, вы правы. Извините. С тех пор как состарился, мне часто отказывает выдержка. Сколько ни учишься, не всегда проявляешь ее, когда она нужнее всего. Eine Schande[88], а? Великая ирония. Можно быть лучшим в мире учителем, но все равно пугаться, когда приходит твой черед, и знаешь, что времени осталось не так много.
