Он по неопытности полагал, что такого рода мероприятия заканчиваются вытрезвителем, протоколом, ну максимум письмом на работу. Но не учел, что одна соседка, более всех оскорбленная нелестной аттестацией – даже больше, чем разбитым окном, – жаждала крови и потому подала заявление. Чтобы не мелочиться – сразу на покушение на половую неприкосновенность.
Сама она – огромная бабища, из которой можно было бы скроить штук пять таких покушающихся, сидела тут же, бросая в сторону подсудимого огненные взгляды, острые, как меч Немезиды. И в разговоре с другой соседушкой, привлеченной в качестве свидетеля, именовала себя потерпевшей стороной и неоднократно подчеркивала, что, если бы не грубые слова, она бы и ничего, и стекла ей не жалко, не так уж обидно, но честь!
Поскольку соседка смирно слушала, не перебивая, к ней быстро утратили интерес, ведь потерпевшая сторона жаждала взаимодействия. Углядев участкового, она попыталась вовлечь в беседу его, но Заверин удачно притворился очень занятым и дисциплинированным. Наконец и секретарь, очень кстати, поднявшись, приказала:
– Встать! Суд идет.
После всех приготовительных формальностей свидетелей выставили в коридор. Ожидая своей очереди войти и обличить язву на теле общества, Заверин встретил знакомую секретаря Надежду. Чтобы не терять времени, поплакался на тяжелую жизнь, недостаток времени на вкусную и здоровую пищу, отзывчивая девушка вручила ему ротфронтовский батончик и пригласила на чай:
– Заходи, как закончишь.
– Знал бы я, что не ты в заседании, то вообще не пришел бы.
Соленый юмор одобрили, выдав еще одну конфету. Надежда пояснила:
– У Строевой секретарь в декрет ушла, я за нее, а Райка у новенькой Малыхиной на мелочовке обкатывается.
– Что за Райка?
– А вот которая сейчас в процессе.
– То-то я смотрю – незнакомая персона.
– Знакомая, – возразила Надежда, – она к нам с Дзержинского суда пришла, чуть поработала – и сразу в декрет. Поэтому до пенсии рукой подать, а все в секретаршах. Да видел ты ее.
– Я, кроме тебя, никого не вижу и, как следствие, не помню.
– Ах, ну да, ты ж такое, – Надя изобразила руками пару огромных щек, – не ценишь, тебе что попостнее.
– Фамилия ее как?
– Демидова.
– Раиса Демидова? – повторил Заверин, делая вид, что припоминает, – погоди-погоди. Это которую муж бросил с двумя малы́ми?
Расчет оправдался, Надежда, поднаторевшая в совании носа в чужие дела, немедленно клюнула, чуть не всхлипнув на радостях:
– Да ты что?! Серьезно, что ли?
Но на этом самом интересном месте им пришлось прерваться, поскольку в коридор высунулась обсуждаемая особа:
– Гражданин Заверин! Товарищ лейтенант, вас по всему суду искать?
Надежда изобразила пальцами идущие ноги, Олег кивнул и пошел в зал.
Давая показания и отвечая на вопросы, он то и дело по-новому и с куда большим интересом поглядывал на секретаря.
«Так это и есть Раиса, вроде бы бывшая Демидова. Ничего себе».
В самом деле, пересидела в секретарях по возрасту. На первый взгляд похожа на молодую старуху Шапокляк – пышные волосы в строгий пучок, резкие черты лица, выдающийся нос. На второй – исключительно обаятельная особа, с чертовщинкой. Одета со вкусом, с иголочки, костюм не ширпотреб, даже, может, и пошитый то ли своими руками, то ли на заказ, очки в прибалтийской оправе. Не красавица, и давно уж, но налицо и характер, и уверенность в себе, причем не глупая, раздражающая, а спокойная, располагающая к себе. Из тех, о которых говорят: как за каменной стеной.
Судья по молодости суетится, путает порядок, неуверенно ведет процесс, а секретарь пишет себе, и можно гарантировать, что замечаний к протоколу не последует, и переделывать его точно не придется.
В завершение допроса Заверин уточнил, может ли он быть свободным, и получил разрешение идти на все четыре стороны. Все четыре ему были ни к чему, ему нужна была Надежда. И она, как оказалось, так глубоко заглотила наживку, что стучала коготками от нетерпения. На столе уже было накрыто – баранки-пряники-конфеты, чашки-ложки. Надежда объяснила, разливая по чашкам чай:
– Я нынче сама себе хозяйка. Моя бюллетенит с ребенком. Желаешь чуть для настроения?
– Не откажусь.
Секретарь извлекла из сейфа заветную бутылку, отрекомендовала ее содержимое, как доброго и старого знакомого:
– Армянский, двадцать пять лет, взяточный. Лимон нарежь.
Повесив бумажку: «Судья на больничном», Надежда заперла дверь изнутри. Пару раз кто-то непонятливый побарабанил, но, не получив ответа, отстал до лучших времен. Заверин травил какие-то байки, делал комплименты разной степени рискованности, но Надежда была не из тех, кого можно легко сбить с толку. Она жаждала подробностей.
– Зубы не заговаривай. Что с Раисой?
– Говорят, развелась.
– Как же так получилось, что никто ничего не знает! – возмущалась Надежда. – Какова лиса, а?
– Удивительно нахальная зараза, – поддакнул он.
– И ведь только переехали в новую квартиру, живи да радуйся, кажется, и года не прошло – и на́ тебе!
– Да с жиру бесятся, – предположил участковый, вспомнив, что сама Надежда проживает в двух комнатах и с тремя поколениями.
