Всю ночь Егор прятался в куче бурьяна, прислушивался и неистово молился. Изредка где-то орали ночные птицы, и казак вздрагивал всем телом. Выстрелов в посёлке больше не было, но ночью несколько раз оттуда доносились истошные крики. После каждого — Егора начинало трясти. Один раз он даже подорвался бежать, но споткнулся об какое-то бревно и больно упал. Когда горизонт начал светлеть, Егор побрёл в сторону трассы. Сухая трава под ногами предательски хрустела, и Егор периодически останавливался и прислушивался. Никогда парню не было так страшно, как прошедшей ночью. Да, Егор привык, что люди вокруг мрут как мухи, но это, как правило, в основном подыхают скрепцы — им положено. Батюшка в церкви объяснил Егору, что судьба у них такая. Но вот чтобы так умирали казаки… Сперва Яшка застрелился, потом отряд его в картечную мясорубку угодил. Интересно, сколько братишек убежать успели? Ну кто ж мог подумать, что так обернётся? Наверняка порчу кто-то навёл на отряд. Эх, нужно было в церковь перед рейдом заехать, чтоб благословил батюшка, и автобус святой водой окропил…
На рассвете казак дошёл до трассы и спрятался в придорожных кустах. Предутреннюю тишину разрезал протяжный унылый вой — сигнал воздушной тревоги. Ну вот, скрепцам на работу вставать пора. Гудок разбудил весь мир, с Егора смахнуло сонливость, где-то вдалеке закаркали вороны. В животе заурчало — пожрать бы. У Егора были с собой талоны на сушёного опарыша. В принципе, если пробраться в райцентр, то можно отовариться в Росскрепмаге — но лезть в Жополизово сейчас ой как опасно. Да и не настолько Егор любил Русский мир и духовные скрепы, чтоб жрать лебеду или насекомых. Казакам выдавали сухой паёк, который целиком состоял из гуманитарной помощи — тушёнка, галеты, сушёные фрукты и прочие пиндосские лакомства. А талоны — талоны это самая ходовая валюта, ну, после юаней. Нет, доллар или евро, конечно, дороже юаня, но таких денег просто не сыскать.
Егор разглядывал трассу — а вдруг кто из уцелевших казаков выйдет? Вот как быть теперь? Домой идти? И что сказать атаману? «Расстреляли нас, как оленей, да ещё и Яшка самовыпилился»? Да ёпта, да чего он мне сделает? Пистолет он Яшке дал, значит за огневую поддержку отвечал его племяш, я не при делах. Но, по совести, нужно отомстить за убитых братушек-казаков. А как? Патрон всего один… Да ну нахер. Месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным. Так что не надо торопиться, и вообще — пусть мэр с атаманом мстят. Лично мне жополизовцы ничего плохого не сделали, а то, что отряд расстреляли — так на то они и казаки, чтоб доблестно в бою подохнуть. Знали, куда шли, когда в Роскосмос записывались. Служба Родине — это не только бездомных пенсионеров на бутылку сажать да скрепцов нагайкой сечь. Иногда и самому погибнуть пора. А вот умирать Егор совсем не хотел. Жрать тушёнку и галеты из казачьего пайка — это да, но лезть за это под картечь — перебор. Зачем дохлому сухпаёк? Нет, увольте.
Пока Егор размышлял, что да как, в поле зрения вышел скособоченный доходяга, который, раскорячась словно краб, медленно шагал от Жополизова. «Ишь ты, какой смешной скрепец! — подумал Егор. — Опущенный, поди — странная походка у него, будто его отряд казаков всю ночь приходовал.»
Когда доходяга подошёл ближе, казак выскочил из кустов, подбежал к скрепоносцу, расспросил, что происходит в посёлке. Скрепец что-то невнятно мычал. «Точно опущенный,» — подумал Егор и сердобольно пнул бича под жопу. Скрепец подпрыгнул, перекосоёбился на другой бок и быстро покорячился по дороге в сторону горизонта.
Егор сидел в засаде ещё несколько часов. Ближе к обеду весеннее солнце начало припекать. Урядник уже клевал носом, когда сквозь дрёму услышал шаркающие шаги и глухое переругивание. Егор проснулся, погладил рукоять ножа и затаился, превратившись в слух. По дороге шли два оборванца. Дождавшись, когда они подойдут поближе, Егор выскочил из кустов.
— Стоять, пидоры! Мордой в пол! Руки на затылок!
Скрепцы подпрыгнули, потом застыли на пару секунд и разом шмякнулись на землю.
— Не бей, атаман! — заголосил один оборванец. — Не виноват я, это вон, Олег сказал — «а пойдём шишек насобираем, никто и не увидит». А меня бесы попутали, я и согласился. Говорил мне батюшка, что чревоугодие — грех тяжкий, не удержался. Не убивай, атаман! Убей Олега, это он всё!
— Чего сразу Олег, сам святой, что ли? — огрызнулся второй скрепец. — Я, в отличие от тебя, опарышей нелегально не развожу в яме выгребной.
Скрепцы ругались и спорили, вспоминали былые грехи и сдавали друг друга.
— Убей Олега, атаман! Меня не надо, я люблю вождя нашего и в церковь хожу, постоянно свечи за Роскосмос и за наше правительство ставлю. А этот нехристь уже две недели в церкви не был, бля буду, атаман! — оборванец голосил, а сам потихоньку подтягивал под себя какой-то грязный свёрток, пытаясь незаметно спрятать его от Егора.
— А ну-ка, руки за голову! — рявкнул казак, пнул скрепца в бок и выдернул из-под него засаленную тряпку, завязанную большим узлом.
— Это не моё! — заверещал оборванец. — Это олегово!
