Мы стараемся взглянуть на наше поведение так, как на него посмотрел бы, по нашему мнению, беспристрастный и справедливый человек. Если, став на его место, мы разделим все страсти и мотивы, руководившие им, то мы оправдаем самих себя, разделяя чувство одобрения этого судьи, которого считаем беспристрастным. В противоположном случае мы разделяем чувство неодобрения воображаемого свидетеля и обвиняем себя [Смит 1997: 122].
Смит утверждал, что, судя поступки других, мы действуем по образу и подобию Божьему, поскольку Бог «…поставил человека… судьей над человеком же; он, так сказать, избрал его Своим представителем на земле» [Смит 1997: 137]. По мнению Смита,
…среди людей, постоянно поступающих… благоразумно и человеколюбиво, нет ни одного человека, который бы в поведении своем не предпочел главным образом те чувства, которые он может внушить предполагаемому беспристрастному наблюдателю, тайному свидетелю и верховному судье, живущему в глубине нашего сердца [Смит 1997: 257].
Смит считал, что чувство справедливости противостоит нашим порочным инстинктам, искушениям разврата, пренебрежению к страданиям других. Оно говорит нам, «…что мы не более как только одно лицо среди множества других, лицо, которое, может быть, ни в каком отношении не лучше каждого другого; наконец, что отдавая себе такое позорное слепое предпочтение, мы становимся предметом, достойным негодования и отвращения» [Смит 1997: 142]. Наш внутренний наблюдатель, созерцая мнения других, побуждает нас сформулировать общие правила морали и следовать им [Смит 1997: 148]. По мнению Смита, общие правила морали не предшествуют опыту, а вытекают из него.
Утверждение о том, что общие правила морали сконструированы обществом, заставило Смита задаться вопросом о соотношении между социальными нормами и Божьими заповедями. Он считал, что главнейшие правила нравственности «суть не что иное, как заповеди и законы самого Бога», поэтому «религиозный страх» усиливает наше естественное чувство долга [Смит 1997: 165]. Когда мы следуем правилам, установленным нашими нравственными способностями, мы «принимаем участие в деятельности Божества». Совершая несправедливость, мы «объявляем себя Его врагами» [Смит 1997: 168]. Поскольку нам не хватает сил привести земной порядок вещей к естественному понятию о справедливости, мы полагаемся на Бога в том, что Он восполнит недостающее в будущей жизни [Смит 1997: 170]. Справедливость, которая ускользает от нас в этом мире, будет явлена в мире ином – так религия укрепляет естественное чувство долга [Смит 1997: 172].
Смит признавал, что иногда людей вводит в заблуждение ложная религия, заставляя действовать вопреки естественному чувству правды. «Ложные представления в деле религии суть почти единственные причины, которые могут совершенно извратить наши естественные чувства» [Смит 1997: 177]. Он приводит в пример двух мусульман из трагедии Вольтера «Магомет» (1736), которые из-за религиозного фанатизма совершают страшное убийство. Имея дело с печальными последствиями фанатизма, как утверждает Смит, рациональные люди должны осудить несправедливые действия фанатиков; однако, зная их намерения, он будут не склонны требовать, чтобы злоумышленники были наказаны по всей строгости закона [Смит 1997: 178]. Также мы не испытываем особого восхищения теми, кто преодолевает свои религиозные предрассудки ради справедливости [Смит 1997: 179]. Утверждая, что религиозный фанатизм следует считать смягчающим обстоятельством, и заявляя, что не заслуживает чрезмерной похвалы отказ от догм ложной религии ради природных побуждений, Смит построил этику, в которой религиозная терпимость сочеталась с эмоциональными переживаниями.
