По этим фрагментам видно, что Миллар был недалек от «гегелевского» отношения к политике, полагая «все существующее разумным». Однако он (как и Гегель) предоставлял экспертам вроде него самого возиться с государственными механизмами. Более того, у Миллара вместе с идеей современного коммерческого общества, в котором в значительной степени осуществимо социальное равенство, вновь неявно возникала цель свободного, основанного на правах морального порядка, которую он до того явным образом отверг. Для Десницкого историческая социология Миллара имела неоспоримые преимущества. Его идея о постепенных культурных изменениях лишала политические реформы революционной заостренности. Элитаризм Миллара пришелся Десницкому по душе, поскольку он также предполагал, что любая реформа российского правительства должна исходить «сверху», от экспертов. Уравнивание рационального преследования своих интересов и нравственного прогресса у Миллара помогло Десницкому объединить эти несопоставимые направления мысли в российском контексте, где реальная политика и православное христианское мировоззрение иногда смешивались.
В Глазго Десницкий слушал лекции Адама Смита по нравственной философии. Курс Смита состоял из четырех частей: естественная теология (об этих лекциях мало что известно) [Meek et al. 1982: 4]; этика, где излагались положения великой книги Смита «Теория нравственных чувств» (1759); гражданское право и политика; анализ принципа «целесообразности» – термин, который у Смита обозначал политику, направленную на увеличение богатства наций. Последние две части – лекции по праву и принципу целесообразности – обычно объединяют под рубрикой «лекции по юриспруденции» Смита. Поскольку Десницкий стал самым известным в России XVIII века выразителем морально-политических идей Смита, нам важно подробно рассмотреть взгляды Смита, начав с его этической концепции.
В «Теории нравственных чувств» Смит признавал, что человек в отношениях с другими руководствуется эгоизмом, однако его природе также «свойственно участие к тому, что случается с другими, участие, вследствие которого счастье их необходимо для него, даже если бы оно состояло только в удовольствии быть его свидетелем» [Смит 1997: 31]. Это участие Смит определял как жалость, сострадание или «сочувствие» к несчастью других, радость по поводу их счастья и сопереживание страстям, которые они испытывают [Смит 1997: 34].
Смит считал, что мы одобряем или не одобряем страсти других людей, сравнивая их с переживанием наших собственных чувств [Смит 1997: 38]. Бывает, что чужое страдание мы находим чрезмерным, радость – слишком пылкой, чувство прекрасного – слишком обостренным или приглушенным по сравнению с нашим. Между тем и наши собственные страсти оцениваются другими людьми. Когда мы несчастны или радуемся, нам может поначалу казаться, что наши страдания недопоняты, а радость не вполне разделяется окружающими. Из-за этого у нас может возникнуть искушение осудить их за нечуткость. Однако, если мы учитываем, как нас воспринимают, то «мы приводим страсти наши к тому, что может быть близко им». Нашей способностью разделять эмоции других людей Смит обосновывал «кроткие» или «отзывчивые» добродетели «снисходительного человеколюбия»; из способности «умерять» свои эмоции до уровня наблюдателя Смит вывел «почтенные добродетели» сдержанности или самообладания [Смит 1997: 44]. Смит считал, что для достижения как «кротких», так и «почтенных» добродетелей необходимо приличие, то есть социально приемлемый уровень выражения эмоций. Следует признавать физические страдания других, но быть равнодушными к собственным [Смит 1997: 49]. Нужно разделять радость влюбленных, но свои собственные привязанности выражать сдержанно [Смит 1997: 53].
Неумеренное выражение ненависти и злобы Смит называл «антиобщественными страстями» [Смит 1997: 54], считая их «отталкивающими», даже когда они явно спровоцированы. Гнев он порицал как «оскорбительный» и «неприятный» [Смит 1997: 55]. Он предостерегал от возмездия, которое может нарушить общественные приличия [Смит 1997: 56–57]. «Общественные» страсти – великодушие, человеколюбие, доброта, сострадание, дружба, взаимное уважение – приятны и заслуживают одобрения [Смит 1997: 59].
Между антиобщественными и общественными страстями Смит поместил «эгоистичные страсти» – горе и радость, предостерегая от их «чрезмерного» проявления и одобряя их скромное выражение как весьма приятное [Смит 1997: 61]. Он отметил, что для большинства сочувствовать радости приятно, а горю – болезненно, поэтому люди обычно стремятся скрывать страдание. Тем не менее мы в большей степени склонны сочувствовать радостной демонстрации богатства, чем мрачным признакам бедности [Смит 1997: 78].
