Рассматривая чувство справедливости, Смит ввел в свою этическую теорию новое значимое положение: необходимость смотреть на свое поведение так, как это мог бы делать «беспристрастный наблюдатель» [Смит 1997: 98]. Воображаемый беспристрастный наблюдатель был сконструирован на основании совокупного мнения других людей о поступках человека. Он представлял собой интернализированный социальный контроль над самолюбием, функционируя как «совесть», ориентирующаяся не на абстрактные моральные принципы добра и зла, а на общественное ощущение достоинств или недостатков поступков. Смит ожидал, что каждый усвоит точку зрения беспристрастного наблюдателя, и поэтому «человек, нарушивший священнейшие права справедливости, не может подумать без страха, стыда и отчаяния о тех чувствах, которые он возбудил в прочих людях» [Смит 1997: 99]. Смит считал, что без справедливости не может выжить ни одно общество. Если ее не будет, восторжествуют взаимное недовольство и вражда, исчезнет «беспристрастный» внутренний наблюдатель, распадутся социальные связи [Смит 1997: 101]. «Справедливость, – писал Смит, – …представляет главную основу общественного устройства. Если она нарушается, то громадное здание, представляемое человеческим обществом, воздвигаемое и скрепляемое самой природой, немедленно рушится и обращается в прах» [Смит 1997: 101].
Понимая, что справедливость необходима для самого существования общества, люди, как считал Смит, ненавидят несправедливость и даже боятся самой ее видимости [Смит 1997: 103]. Высшая мера наказания к убийцам применяется именно из отвращения к несправедливости. Но готовность наказывать преступников обусловлена не столько опасениями, что преступность приведет к распаду общества, сколько сочувствием к жертвам несправедливости [Смит 1997: 104–105]. Более того, у нас есть естественное желание восстановить чувство справедливости в преступнике, который его утратил. Мы хотим, чтобы «беспристрастный» внутренний наблюдатель воскрес в других – только тогда он сможет беспрепятственно функционировать во всех членах общества.
Смит отстаивал общий принцип юриспруденции, согласно которому люди отвечают перед законом за свои действия, но не за свои намерения или замыслы:
Если бы недостойная мысль, предшествующая поступку, казалась бы людям столь же достойной мести, как и недостойное действие, то все суды превратились бы в настоящие инквизиционные учреждения. Самое невинное и самое осмотрительное поведение не было бы безопасным. Желания, взгляды, порочные намерения – все сделалось бы подозрительным [Смит 1997: 119].
По мнению Смита, Бог «освободил чувства, мысли и намерения от всякого человеческого суда» [Смит 1997: 119]. Однако из этого правила Смит предусмотрел важное политическое исключение: оно не относится к делам о государственной измене. Даже когда никаких действий по свержению правительства не предпринято, умысел часто наказывается с той же строгостью, что и совершенная измена [Смит 1997: 113]. Смит, очевидно, считал справедливым наказывать за изменническое намерение как за преступление против суверенитета.
Смит не считал, что справедливость и основанный на ней общественный порядок держатся только угрозой внешнего наказания. В конечном счете и чувство справедливости, и общество существуют благодаря тому, что люди усвоили нормы поведения в виде чувства долга: «…каково бы ни было наше суждение о самих себе, оно непременно находится в тесной связи с тем суждением, которое существует, которое будет существовать или которое, насколько мы способны вообразить, должно существовать в других людях». Другими словами, чувство долга основано на взгляде «беспристрастного наблюдателя» [Смит 1997: 122]. Мнения других людей представляют собой «зеркало», в котором наше поведение отражается как «правильное» или «неправильное». Поэтому Смит предположил, что чувство справедливости невозможно вне общества.
