Обсудив эгоистические страсти, Смит достиг поворотной точки в книге. Далее он утверждает, что истоки честолюбия, а значит, и различий в социальном положении, можно найти в желании заслужить внимание, одобрение, вызвать жажду подражания в других. «Богатый человек радуется своему богатству, потому что чувствует, что оно привлечет к нему внимание людей» [Смит 1997: 70]. Бедный человек, напротив, стыдится своей бедности, понимая, что из-за нее люди от него удаляются либо относятся к нему неодобрительно. Другими словами, богатство еще более возвышает богатых, а бедность еще сильнее принижает бедных, заставляя их чувствовать себя невидимками для общества [Смит 1997: 70]. У этого социального закона есть политическое следствие: простые люди сочувствуют знатным и богатым, смотря на их положение «с той иллюзорной стороны, которую так охотно рисует наше воображение», а именно, что богатые люди непременно должны быть счастливее бедных. И поэтому любое посягательство на благополучие правителей и королей «мы принимаем за жестокую обиду… Злодей, посягнувший на жизнь государя, представляется нам большим чудовищем, чем всякий другой убийца» [Смит 1997: 71].
Если «угодливость перед высшими» объясняется «естественными законами», то лишь «на основании разума и философских доводов… можем мы утверждать, что государь находится в такой зависимости от народа, что ему можно оказать сопротивление, лишить его престола или подвергнуть наказанию» [Смит 1997: 71–72]. Лишь в редких случаях, когда народ доведен до крайности в своей ненависти к властям, он преодолевает свою «естественную» склонность повиноваться [Смит 1997: 72]. Но даже тогда «он всегда готов остановиться и возвратиться к своему обычному подчинению тому, в ком он привык видеть своего естественного повелителя [Смит 1997: 72]. Сильные мира сего, зная о том, что пользуются почтением консервативно настроенных масс, учились «поддерживать достоинство своего звания», приобретая изящество и хорошие манеры. Смит указывал, что для поддержания авторитета короля Франции Людовика XIV его блеск и очарование сыграли большую роль, чем реальные деяния Короля-Солнца [Смит 1997: 73].
Возможно, Смит был непоследователен, когда порицал придворных – «восхищенную толпу одураченных людей, льстецов, рабов» [Смит 1997: 75]. Их жажду высокого положения он считал причиной «того шума, тех волнений, того насилия и несправедливости, которые вызываются в мире алчностью и честолюбием» [Смит 1997: 78]. Однако он не отрицал значения обычного честолюбия, социальных рангов, человеческих отличий и превосходства одних над другими: «Но высокое положение, почет, власть никем не презираются за исключением разве что людей, находящихся выше или ниже обыкновенной для человеческих достоинств мерки» [Смит 1997: 78]. Смит восхищался учением стоиков о том, что человек должен принимать с одинаковым расположением духа все, что приносит судьба, но на самом деле он не был с ними согласен, поскольку такое совершенство не под силу человеческой природе [Смит 1997: 150].
Во второй части «Теории нравственных чувств» Смит переходит от анализа приличия поступков к их последствиям, то есть к тому, благоприятны ли они другим или вредны. Он считал, что мы испытываем благодарность за добрый поступок, когда сочувствуем мотивам того, кто его совершил; мы возмущаемся действиями, от которых происходит страдание, когда не одобряем мотивы виновного и хотим его наказать [Смит 1997: 83–84]. Смит полагал, что наше естественное стремление вознаградить добро и наказать зло должно принять форму политической борьбы: поддержки добродетельных правителей и сопротивления плохим.
Созерцая действия тиранов, мы испытываем симпатию «к неизбежному несчастью невинных жертв», а значит, «сильнее негодуем против их притеснителей, живее разделяем их жажду мести и мысленно ежеминутно готовы подвергнуть этих нарушителей общественных законов наказанию, соответствующему нашему симпатическому негодованию против их преступлений» [Смит 1997: 91–92]. Однако негодование по поводу насилия Смит определял как чувство, которым природа наделила нас для защиты справедливости. Ни для каких других целей силу применять мы не вправе. Нельзя принудить других к добродетели – например, нельзя заставить отца относиться к сыну с нежностью или сына вынудить почитать отца [Смит 1997: 96]. Из общественных добродетелей только справедливости можно добиться силой, поэтому «человек, нарушивший законы справедливости, должен испытать то же зло, какое причинено им другому; так как его не остановили страдания ближнего, то он должен сдерживаться страхом собственных страданий» [Смит 1997: 97].
