Россия. Путь к Просвещению. Том 2 полностью

Карамзин был вовсе не уникален в том, что был сторонником прогрессивного правительства, монархии и социальной дисциплины. Во французском Просвещении начала и середины XVIII века, например, такое сочетание идей было практически de rigueur[111]. Этой программы придерживались Вольтер и Монтескьё. Позднее, в Центральной Европе, просветители веровали в образование, в веротерпимость и в верховенство закона, как показывают примеры Лессинга и Канта. Самое интересное в Карамзине то, что свою веру в идеи Просвещения, одновременно прогрессивные и консервативные, он исповедовал одновременно с ранними событиями Французской революции. Как и Екатерина II, он мог бы почти сразу отречься от прогрессивных элементов своей программы, увидев связь между критикой установленного порядка и социальным хаосом. Однако, в отличие от императрицы, он этого не сделал. Еще долго он настаивал на том, что народное просвещение как нельзя лучше отвечает интересам российской монархии [Black 1975: 49]. В 1803 году он выступил за введение в России «мудрых законов» как лучшего средства защиты от деспотизма [Black 1975: 54]. До конца своих дней Карамзин поддерживал мудрую, оптимистичную политику культивирования добродетелей, распространения образования и обмена философскими идеями.

Тем не менее несомненно, что с начала 1790-х годов Карамзин много размышлял о кровопролитии во Франции, о хаосе, расползающемся по континенту, и о связи между просвещенной философией и политическим насилием. В 1794 году он написал на эту тему два философских письма. Первое было написано от лица путешественника Мелодора, разочарованного Французской революцией, к его другу детства Филалету. Во втором письме Филалет обнадеживал Мелодора. В целом эти два письма выглядят как философская дискуссия, но, конечно, представляют собой две стороны внутреннего диалога Карамзина о просвещении и революции.

В первом письме Мелодор восклицает: «Век просвещения! Я не узнаю тебя – в крови и пламени не узнаю тебя – среди убийств и разрушения не узнаю тебя!..» [Карамзин 2008: 18]. Мелодор сетует: «Свирепая война опустошает Европу, столицу искусств и наук, хранилище всех драгоценностей ума человеческого». Он также осуждает еще одно «ужаснейшее зло для бедного человечества» – торжество мизантропов.

Мелодор с горечью замечает, что «…внимательный наблюдатель видит теперь повсюду отверстые гробы для нежной нравственности. Сердца ожесточаются ужасными происшествиями и, привыкая к феноменам злодеяний, теряют чувствительность. Я закрываю лицо свое!» [Карамзин 2008: 18–19].

Мелодор размышляет об исторических трудностях человечества: о чередовании периодов просвещения (расцвет Египта, Греции и Рима) и эпох мрака и варварства (здесь он упоминает Средние века). Он пишет, что, когда, казалось бы, «густая тьма» варварства отступила и «воссияло солнце наук», а «легковерные человеколюбцы заключали от успехов к успехам, исчисляли, измеряли путь ума, напрягали взор свой – видели близкую цель совершенства и в радостном упоении восклицали: “Берег!..” – именно в это мгновение «судьба человечества скрывается в грозных туманах!» Мелодор задается вопросом, не уподобляется ли человеческий род в своем становлении Сизифу, который вечно толкает в гору камень, который каждый раз падает: «Горестная мысль! Печальный образ!» [Карамзин 2008: 19–20].