Однако больше всего внимания в своем «Похвальном слове» Карамзин уделил не собственно реформам Екатерины, а ее благим намерениям, изложенным в «Наказе». Он согласился с ее замечанием о том, что в широко разбросанной Российской империи «только единая, нераздельная, державная воля может блюсти порядок и согласие». Он утверждал, что правители России должны брать пример с Августа Цезаря, под самодержавной властью которого Рим «нашел успокоение после всех ужасных мятежей и бедствий своих» [Карамзин 1998, 17: 106]. Карамзин отверг как опасную иллюзию мысль о свержении монархии по примеру французов:
Что видели мы в наше время? Народ многочисленный на развалинах трона хотел повелевать сам собою: прекрасное здание общественного благоустройства разрушилось; неописанные несчастия были жребием Франции, и ее гордый народ, осыпав пеплом главу свою, проклиная десятилетнее заблуждение, для спасения политического бытия своего вручает самовластие счастливому корсиканскому воину.
Карамзин признавал, что республиканское правление может быть пригодно для людей, живущих «в диких лесах или пустынях». Усложнение государственного устройства приводит к тому, что «или людям надлежит быть ангелами, или всякое многосложное правление, основанное на действии различных воль, будет вечным раздором, а народ несчастным орудием некоторых властолюбцев, жертвующих отечеством личной пользе своей» [Карамзин 1998, 17: 106]. Карамзин соглашался с мыслью Екатерины, что самодержавие – не враг свободы и что свобода – это «право делать все дозволяемое законами» [Карамзин 1998, 17: 107]. Карамзин высоко ценил стремление Екатерины отменить жестокие казни, пытки и смягчить наказание за «оскорбление величества» [Карамзин 1998, 17: 108–109]. Он также хвалил ее как покровительницу образования, которая желает насадить в россиянах благоговение к монарху как к «образу отечества» [Карамзин 1998, 17: 110]. Он принимал за чистую монету не только заботу Екатерины о торговле и промышленности, но и ее упование на полицию, которая «печется» о нравах и порядке, «старается искоренять, и даже предупреждать нравственное зло, пороки, обманы» [Карамзин 1998, 17: 113]. В «Наказе» он видел главным образом обещание Екатерины: «но Мы думаем, и за славу Себе вменяем сказать, что Мы живем для Нашего народа». Провал Уложенной комиссии он объяснял не самопротиворечивостью «Наказа», а тем, что Екатерина «не нашла… в умах той зрелости, тех различных сведений, который нужны для законодательства» [Карамзин 1998, 17: 115]. Однако он выразил надежду, что «дальнейшие успехи просвещения исцеляют гражданина от сей болезни» [Карамзин 1998, 17: 116].
В третьей части «Похвального слова» Карамзин отдает Екатерине должное за покровительство сиротам, учреждение в Смольном Школы благородных девиц, расширение Академии художеств, за поддержку просветителя И. И. Бецкого в деле устройства воспитательных учреждений, за учреждение народных училищ в губернских столицах, за предоставление субсидий русским писателям и иностранным ученым, за поддержку Московского университета [Карамзин 1998, 17: 125–134]. Карамзин знал, что в последние годы царствования репутация Екатерины как просвещенной монархини была омрачена цензурой по отношению к Новикову и Радищеву. Он постарался придать ее действиям благовидность, высказав соображение, что она учредила «благоразумную цензуру», поскольку «неограниченная свобода писать столь же безрассудна, как неограниченная свобода действовать» [Карамзин 1998, 17: 135]. Карамзин считал, что «главной целью» 34-летнего царствования Екатерины было «народное просвещение» [Карамзин 1998, 17: 136].
В «Похвальном слове» Карамзин избегал запретных тем – подавления Пугачевского восстания 1773–1774 годов, распространения крепостного права в Украине, нарушения свободы совести, придворного фаворитизма. Подобная уклончивость, однако, была неотъемлемой чертой жанра панегирика. «Слово», тем не менее, примечательно тем, что Карамзин воспользовался языком жанра для содержательного размышления о политике, в котором макиавеллизм сочетался с умеренным монархизмом Монтескьё. Его критика республики и явное осуждение Французской революции свидетельствуют о том, что в 1801 году он считал цели благоустроенной монархии и Просвещения взаимодополняющими и даже идентичными.
