Во втором письме Филалет утешает друга. Он видит современные события примерно так же, как и Мелодор: «Подобно тебе, смотрю я внимательным оком на все явления в мире, вздыхаю, подобно тебе, о бедствиях человечества и признаюсь искренно, что грозные бури наших времен могут поколебать систему всякого добродушного философа». Но, пишет далее Филалет, «я хочу спастись от кораблекрушения с моим добрым мнением о провидении и человечестве, мнением, которое составляет драгоценность души моей». Филалет отказывается верить, что мир – это «пещера разбойников и злодеев, добродетель – чуждое растение на земном шаре, просвещение – острый кинжал в руках убийцы!» [Карамзин 2008: 22]. Филалет утверждает, что люди должны доверять Богу: «Тот, кто великолепно прославил себя в натуре, великолепно прославит себя и в человечестве. – Не будем требовать от вечной премудрости отчета в темных путях ее, не будем требовать того для собственного нашего спокойствия!» [Карамзин 2008: 23]. Филалет восклицает: «Горе той философии, которая все решить хочет! Теряясь в лабиринте неизъяснимых затруднений, она может довести нас до отчаяния, и тем скорее, чем естественно добрее сердце наше» [Карамзин 2008: 24]. Филалет признает, что «распространение некоторых ложных идей наделало много зла в наше время, но разве просвещение тому виною? Разве науки не служат, напротив того, средством к открытию истины и к рассеянию заблуждений, пагубных для нашего спокойствия? Разве не истина, разве ложь есть существо наук?» [Карамзин 2008: 25].
Филалет утверждает, что на протяжении веков человечество становилось все более просвещенным. Века просвещения не ушли в прошлое бесследно: даже так называемые эпохи варварства способствовали распространению знаний. «Дикие народы севера» в конце концов стали светочами для остального континента. Филалет заключает:
Нет, нет! Сизиф с камнем не может быть образом человечества, которое беспрестанно идет своим путем и беспрестанно изменяется. Прохладим, успокоим наше воображение, и мы не найдем в истории никаких повторений. Всякий век имеет свой особливый нравственный характер, – погружается в недра вечности и никогда уже не является на земле в другой раз [Карамзин 2008: 26].
Внутренний диалог Карамзина в 1794 году, когда Террор достиг во Франции своего апогея, выявил его противоречивые побуждения. С одной стороны, ему было отвратительно кровопролитие в «просвещенной» Европе, он признавал, что «ложные идеи» привели к событиям, которые способны «поколебать систему всякого добродушного философа». Карамзин склонялся к мысли, что Французская революция стала «кораблекрушением» европейской цивилизации, началом новой эпохи «варварства». Он даже склонен был думать об истории как о бессмысленной борьбе, как о вечно повторяющемся цикле (ложного) просвещения и варварства, как о наказании Сизифа. С другой стороны, Карамзин сердцем чувствовал, что подлинная философия рассеивает «заблуждения», побеждает варварство и указывает путь к лучшему будущему. Признавая, что история не лишена таинственных поворотов, он крепко держится за веру в Бога, в разум и в человечность. Свои мысли он высказал через Филалета: «Будем, мой друг, будем и ныне утешаться мыслию, что жребий рода человеческого не есть вечное заблуждение и что люди когда-нибудь перестанут мучить самих себя и друг друга. Семя добра есть в человеческом сердце и не исчезнет вовеки, рука провидения хранит его от хлада и бурь» [Карамзин 2008: 24].
Карамзинское недоумение по поводу хода истории, похоже, разрешилось сразу после рубежа веков. Возможно, благодаря успеху переворота марта 1801 года, в результате которого был свержен тиран Павел и на трон восшел верный внук Екатерины, Александр, Карамзин уверился в том, что новый век принесет и устойчивую монархию, и просвещение. В своих произведениях «Историческое похвальное слово Екатерине II» (1801) и «Марфа-посадница, или покорение Новагорода» (1802) он приветствует российскую монархию как историческую необходимость.
