В 1764 году в Петербурге Державин стал свидетелем смертной казни поручика мятежной пехоты В. Я. Мировича, который предпринял попытку свергнуть Екатерину и освободить из Шлиссельбургской крепости заточенного там царя Ивана Антоновича[36]. Державин вспоминает эмоциональную реакцию публики, которая с моста через Кронверкский канал наблюдала за казнью, происходившей на площади Сытного рынка: «Народ… единогласно ахнул и так содрогся, что от сильнаго движения мост поколебался и перила обвалились». Сам он описывал это событие как «поносное» [Державин 1860: 34]. Хотя зрелище казни потрясло его, мы не можем судить о том, стал ли он после этого противником смертной казни.
В 1767 году Державин непродолжительное время исполнял обязанности «сочинителя» на заседаниях Уложенной комиссии. В автобиографии он отметил, что труды этого знаменитого собрания были не напрасны, поскольку «в позднейших своих указах и законах Екатерина постоянно справлялась и соображалась с письменными голосами и мнениями бывших депутатов» [Державин 1860: 38]. Ходасевич утверждает, что «Наказ» Екатерины оказал значительное влияние на Державина: ее обличение беззаконного правления и призыв защитить народ от произвола и судебной коррупции «открыли ему глаза» на значение правового государства. «
Таким образом, насколько мы можем судить по разрозненным свидетельствам, молодой Державин не выступал против крепостного права и, видимо, безропотно принимал социальную субординацию, с которой столкнулся в армии. В то же время он осознавал нравственную испорченность армии и суда. Ненавидя издевательства богатых над бедными, он инстинктивно выступал за верховенство закона и считал священной обязанностью государства защиту беспомощных людей от социальных хищников. Его отвращение к публичной казни Мировича, восхищение «Наказом» Екатерины, служба «сочинителем» в Уложенной комиссии позволяют предположить, что он мог быть противником смертной казни, хотя твердых доказательств этого нет. Судя по его интересу к «Мессиаде» Клопштока, можно предположить, что Державин выступал против тиранического правления: во второй песне «Мессиады» четко обозначена связь между тиранией и владычеством сатаны в мире. Более того, увлечение Державина «Телемахом» Фенелона также наводит на мысль о его возможной оппозиции тирании, поскольку книга критиковала произвол Людовика XIV. Возможно, Державин с готовностью принял дворцовый «переворот» 1762 года именно потому, что считал Петра III плац-парадным деспотом, заслуживающим, чтобы его лишили трона, а Екатерину – справедливой государыней, не терпящей произвола.
Пугачевское восстание 1773–1774 годов стало самым значительным событием внутри страны в эпоху царствования Екатерины II. По мнению американского историка Пола Эврича, оно было «самым грозным массовым потрясением в Европе между Английской и Французской революциями, и самым крупным в России до революций 1905 и 1917 годов» [Avrich 1976: 246]. Географически восстание охватило значительную часть территории России к югу от Казани, к востоку от Тамбова и к западу от Оренбурга; его центрами стали среднее Поволжье, долина реки Яик и южный Урал. В социальном плане в бунт были вовлечены яицкие казаки и их соседи: башкиры, киргизы, калмыки, марийцы, а также, особенно в 1774 году, рабочие уральских заводов, крепостные крестьяне и независимые мелкоземельные собственники – однодворцы. В религиозном отношении многие приверженцы Пугачева, вероятно, были старообрядцами, но были и те, кто принадлежал к православной церкви. Многие из участвовавших в восстании башкир были мусульманами, среди калмыков были мусульмане и буддисты, а марийцы, по тогдашним российским понятиям, были в основном «язычниками». По подсчетам Эврича, в июле – августе 1774 года восстание затронуло около трех миллионов человек – примерно восьмую часть населения империи [Avrich 1976: 224]. Число жертв восстания было ужасающим. Погибло до десяти тысяч сторонников Пугачева; по официальным оценкам, пугачевцы убили около трех тысяч офицеров, чиновников и дворян-помещиков [Avrich 1976: 233–234].
