В Саратове Державин стремился мобилизовать местные власти на защиту города от Пугачева. В первые дни августа он предупредил горожан, что «ежели кто покажет недоброжелательство к исполнению общественнаго спасительнаго приговора в толь критических обстоятельствах, тот признан будет за подозрительнаго человека и скованный отошлется в Секретную Коммиссию» [Державин 1860: 81–82]. Тем не менее 6 августа 1774 года Саратов был взят пугачевцами [Державин 1860: 85–86]. 14 августа Державин доложил генералу Павлу Потемкину, что саратовская «чернь» присоединилась к Пугачеву и учинила «варварства над благородными», которых свозили из деревень к Пугачеву, и «сие чудовище проливало кровь их около становища своего, утоляя без всякаго милосердия ненасытную злобу свою» [Державин 1868–1878, 5: 170–171].
Вскоре после этого Державин узнал, что некоторые крестьяне его собственного имения «сделались злодеи». Один из них «тиранил… помощию самых малыковских обывателей, экономическаго казначея поручика Тишина и с его женою, застрелив ее прежде, повесил, детей его малолетных об угол разбил» [Державин 1868–1878, 5: 172]. 24 августа Державин приказал повесить беглого солдата недалеко от своего имения [Державин 1868–1878, 5: 181]. Если у Державина и были сомнения по поводу смертной казни в 1764 году, теперь они исчезли, поскольку он стремился защитить от восстания собственные земли. Прибыв в Малыковку, Державин занялся расследованием убийства поручика Тишина и его семьи. Он приказал повесить главаря и двух его сообщников на глазах у всей деревни, а также высечь 200 жителей, попустительствовавших убийству [Ходасевич 1988: 87–88; Державин 1860: 90–91]. Видя эти кары, весь деревенский народ стал на колени, «кричал: виноваты и рады служить верою и правдою» [Державин 1860: 91].
Державин приказал жителям Малыковки собрать подводы с провиантом и выступить с оружием в руках против мятежников; жены малыковцев оставались в заложницах. 1 сентября 1774 года Державин повел эту разношерстную толпу против киргизов, сторонников Пугачева: они атаковали восставших, убив с полсотни киргизов [Ходасевич 1988: 88].
На четвертом этапе восстания генерал Петр Панин несправедливо обвинил Державина в том, что тот «отлучился» из Саратова в августе, перед нападением на город Пугачева. В октябре один из адъютантов Панина сказал Державину: «Он (Панин), недели с две, публично за столом, более не говорит ничего, как дожидается от Государыни повеления повесить вас вместе с Пугачевым» [Державин 1860: 98]. Во время визита Державина в лагерь Панина генерал предъявил Державину пленного самозванца, вероятно, чтобы подразнить его за то, что ему не удалось арестовать Пугачева [Державин 1860: 98–99]. Упорно отстаивая свою невиновность, Державин убедил Панина снять с него обвинение в неисполнении служебных обязанностей. К сожалению, при этом он нажил себе в лице Панина политического врага [Державин 1860: 99–101, 106]. Державин был «наказан» за конфликт с Паниным: ему приказали прочесать окрестности в поисках одного из сподвижников Пугачева – старообрядческого священника Филарета. Выполняя поручение, Державин не смог присутствовать в Москве на казни Пугачева [Державин 1860: 103–105]. Бо́льшую часть следующего года Державин потратил на то, чтобы восстановить свою запятнанную репутацию [Державин 1860: 106–111].
Для Державина пугачевское восстание стало бесценным «уроком гражданственности», обнажив перед ним глубины российского общества. Он узнал, что, вопреки очевидному, крепостные не всегда верны хозяевам; что священники, как православные, так и старообрядческие, не обязательно поддерживают власть; что часть мусульман империи может взбунтоваться против христианских порядков; что некоторые племена (башкиры, киргизы, калмыки, марийцы) имеют свои интересы, не такие как у великороссов; что казаки предпочитают независимость императорскому правлению. Он также узнал, что придворные и генералы могут оказаться вероломными союзниками. В такой империи, как Россия, социальное спокойствие было иллюзией: никто не был застрахован от ненависти соседей.
