— А справки о том, что отпущены, а не разбежались сами? — спросил Григорий.
— Какие справки! Зачем вам справки? — толстяк схватил портфель и хотел шмыгнуть за дверь.
— Без справок нас могут счесть за дезертиров, загородил ему дорогу Григорий.
В этот момент комната наполнилась кем-то предупрежденными торфушками; они тоже требовали с правок, без которых не могли получить ни денег, ни документов на своих торфоразработках. Через минуту принудительно задержанный представитель снова сидел за столом.
Так как бумаги почти не было, то несколько найденных Григорием листов разрезали на шестнадцать частей каждый. Розанов писал на этих клочках имена рабочих и текст справок, Григорий прикладывал печать, а уполномоченный подписывал.
— Кажется, все? — на Григория поднялись мутные покорные глаза уполномоченного.
— Есть еще не получившие справок? — обернулся Григорий к девчатам.
Не получивших не оказалось. Кругом Григория стоял ряд девушек, ожидавших дальнейших приказаний. — Им сейчас можно крикнуть «бей представителя совета!» и они его изобьют, — подумал Григорий, но в нем самом не было ни капли злобы к раздавленному представителю ненавистного режима.
— Можете идти, — разрешил Григорий.
Толстые руки, продолжая трястись, подхватили портфель и массивная фигура, стараясь стать маленькой и незаметной, боком выскользнула за дверь. Рабочие стали выходить на улицу. В брошенной канцелярии остались Григорий, Розанов и несколько пензенских девчат, не знавших, что делать дальше. Григорий подумал о том, что он тоже не знает, что произошло и что надо теперь делать, и почувствовал усталость и апатию.
— Вы, девчата, идите собирайте вещи, — обернулся Розанов к торфушкам, - да приготовьте поесть, а после обеда в поход!
— Вы уже нас не бросайте, Александр Владимирович, — затараторили девчата, одновременно посматривая на Григория, — а то мы не здешние, пензенские мы, и дороги не найдем. Все начальство разбежалось. только на вас надежда…
— Идите, идите, не оставим, — выпроводил их из канцелярии старик.
— А как мы их кормить в дороге будем? — с сомнением спросил Григорий, когда Розанов вернулся, плотно закрыв дверь.
— Прокормиться будет трудно, вы правы, — согласился старик, — но, во-первых, без нас они в самом деле пропадут, а, во-вторых, идти с ними будет безопаснее.
— Это верно, — сразу понял Григорий, — во всяком случае до железной дороги надо идти вместе, а там посмотрим… может быть, и поездов больше не будет. А все-таки хорошо! — посмотрел он на Александра Владимировича, — похоже, что началось…
— Началось! — лицо Розанова осветилось нескрываемой радостью.
Вечером ударил мороз. Закружились первые снежинки. Лес затих. Поверх побуревших от дождей листьев земля покрылась тонкой коркой льда и синеватым снегом. Ветви елей опустились ниже, а ветки осин и берез потеряли гибкость и стали хрупкими.
По замерзшей дороге идти было трудно: ноги разъезжались на лужах и подворачивались на колеях и замерзших комьях грязи.
Рабочие группами но 20-30 человек растянулись вдоль дороги на станцию. Начальство скрылось, захватив подводы и автомобили. На одном автомобиле Григорий мельком увидел бледное лицо Зускина. Глаза их встретились. Прораб не выдержал взгляда Григория и отвернулся. Григорий и Розанов брели во главе 15 торфушек. Девчата шли бодро, Александр Владимирович все отставал. Григорий насильно взял у него часть вещей, но идти быстро старик все равно не мог и другие группы все время их обгоняли. Григорий с опаской посматривал на замерзший лес и темнеющее небо. Надо было во что бы то ни стало дойти до станции вместе с другими и попытаться сесть на поезд. Устроить это для большой группы было легче. Кто станет в военное время считаться с 15-тью пензенскими девчатами и двумя подозрительными мужчинами.
Беспокоило Григория и то, что их дважды обогнали небольшие группы уголовников. Куда шли уголовники, Григорий не знал, но видел, что ни нового обмундирования, ни каких-либо мешков с продовольствием у урок не было. — Как бы не начали грабить и безобразничать!
Григорий вспомнил этапы в концлагере и ужас, который они внушали заключенным. — Слава Богу, что теперь можно действовать самостоятельно, — подумал он с облегчением. Потом он стал думать о всей России. На несколько сот километров вглубь страны, начиная от линии фронта, гнали стада, шли беженцы, горели города и деревни, население копало противотанковые рвы и не копало картошку. Из-за зарева фронта вставал призрак голода. Неужели все это горе обрушилось не для того, чтобы окончательно очистить и освободить страну? Не может быть, чтобы немцы, сохранившие всю интеллигенцию, всю историческую традицию культурного народа, не увидели того, что так ясно видел Григорий!
