Жизнь в распределительном батальоне, действительно, напоминала тюремную: утром, часов в десять, появлялся командир отделения, маленький юркий сержант, сухой и черный, как подгорелый сухарь. Сержант был сирота, воспитанник Красной армии. Он вызывал двух бойцов своего отделения и шел в каптерку за хлебом и сахаром. Остальные, кряхтя и ругаясь, начинали вставать. Спали все одетыми, тесно прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, и поэтому одеваться не было нужно. Желающие смельчаки снимали верхнюю одежду и шли на улицу умываться снегом. Так как все пространство между землянками было изгажено, то снег для умывания брали с крыш. Когда сержант возвращался, потухшая за ночь коптилка зажигалась снова. На нары стелили кусок плащ-палатки и начиналась процедура дележа пайка. Кто-нибудь по очереди резал хлеб на пайки и рассыпал ложкой сахар на обрывки газеты. После этого выбиралось два новых делильщика: один отворачивался от паек и, когда другой тыкал в одну из них рукой и спрашивал: кому? — называл фамилию одного из числившихся в списке отделения. Называть фамилии полагалось не но алфавиту, а каждый раз в новом порядке. Дележка пайка занимала не менее получаса, а иногда растягивалась на целый час: спешить было некуда.
Красноармейцы состояли из двух совершенно различных возрастных групп: старших, резервистов, и еще необученной молодежи. Безделие и тяжелые условия жизни особенно деморализовали молодежь. Во время дележа хлеба в отделениях с преобладанием подростков происходили драки из-за паек хлеба, а в обед — из-за супа. В этих случаях командир отделения Григория поправлял на голове неизменную пилотку, с осуждением глядел в сторону скандаливших и говорил:
— У меня в отделении не как у других: порядочек! Не даром меня Красная армия воспитала.
«Порядочек» в отделении Григория объяснялся полным отсутствием молодежи.
После дележа хлеба сержант бесследно исчезал до обеда. В обед, во мраке землянки, раздавался его бодрый голос:
— Выходи строиться, обедать пойдем!
Обедали в специальной землянке, оборудованной под столовую. Вместо нар, в этой землянке были устроены столики и некоторое подобие скамеек из жердей. Суп получали в бачках и делили за столами по тарелкам и кружкам. Многие подростки ломали и теряли ложки, а поэтому пили суп прямо из тарелок. Грязь в столовой-землянке была фантастическая. Кроме столовой, были столы на улице около кухни. Землянка-столовая не могла вместить всех даже по очереди и каждый день какая-нибудь рота обедала на морозе. Есть суп при температуре в 15-20 градусов ниже нуля было не очень приятно, а для не имевших ложек и опасно. Суп в жестяных тарелках моментально остывал и можно было обморозить язык о металлические края. О бане в распределительном батальоне никто и не мечтал; в баню попадали только маршевые роты перед отправкой на фронт.
Григорий сел на нарах и потянулся. Тело чесалось. Ротный оказался прав: Григорий не смог уберечься от вшей.
— Надо пойти умыться, — сказал Григорий математику.
Тот ничего не ответил, но завозился надевая, по- видимому, подложенные на ночь под голову валенки. Дверь тоскливо проскрипела. Свежий морозный воздух, смешанный с горьковатым дымом, ударил в лицо. День был неяркий: бело-серый. Григорий сбросил шубу, шапку и пиджак. Стало холодно, но холод бодрил. Шагнув на крышу, Григорий набрал полные горсти обледенелого снега. От трения между ладонями снег начал таять, с рук потекли грязные струйки. Вторую горсть Григорий растер о лицо. Щеки зажгло, а пальцы рук окоченели. Мохнатое полотенце негде было выстирать и вытираться им было неприятно.
— Сейчас бы в теплую ванну! — подмигнул Григорий математику.
Худое лицо учителя делалось с каждым днем чернее. Под глазами лиловели широкие круги.
— Ванну! — повторил он злобно, — умыться бы в теплой комнате в тазу и то хорошо бы было. Нарочно мерзавцы в животных превращают, чтобы мы меньше думали.
— А зачем нам думать? Лошадь думает, у нее голова большая, — отшутился Григорий обычной солдатской поговоркой.
Холодная сырость землянки сразу развеяла иллюзию свежей бодрости, вызванную умыванием. Григорий попробовал было пройти в середину землянки к железной печке, но с одной стороны печки была устроена специальная койка для сержанта, командира одного из отделений, а с трех других сторон она была облеплена подростками. Мальчишки сидели кучей, грязные, неумытые, искали вшей и ругались. Григорий постоял в стороне и вернулся в свой угол к двери.
— Как такие ребята драться будут? — сказал Григорий математику, — они больше всего похожи на беспризорников.
— А никто и не дерется! — ответил тот обычным раздраженным тоном. — Я вчера встретил нашего дорожного комвзвода. Он говорит, что такого хаоса, который увидел в канцелярии штаба полка, во всю свою жизнь не видывал. Коммунист ведь, а только руками разводит.
Григорий, как всегда, промолчал. Он твердо решил никого не вербовать и ничего не предпринимать, пока не окажется на оккупированной территории. Именно поэтому он и рвался на фронт, но, как это ни странно, попасть в строевую часть было совсем не так легко.
