Ростов Великий, Тейково, Ковров, ряд районных сел и деревень промелькнули за четырнадцать дней пути, мешаясь и путаясь в сознании Григория. Везде Григорий видел одно и тоже: стада гибнущего от голода скота, невырытая картошка, незаконченные противотанковые рвы и крепнущая уверенность в неизбежном крушении коммунистического режима, подкрепленная зрелищем панического бегства московской партийной верхушки. Чем ближе к прямой дороге Москва-Горький, тем больше было рассказов, в том или ином варианте повторяющих рассказ счетовода и бородача-шофера с тем же выводом: народ голодает, а вожди, даже при паническом бегстве, везут с собой продовольствие грузовыми автомобилями. Во время четырнадцати ночевок Григорий только один раз натолкнулся на семью, настроенную просоветски. Было это под Ковровым. Не доходя до города, решили заночевать в деревне, чтобы на другой день получить в Коврове паек и, не торопясь, пойти дальше. Изба, в которую зашли Григорий и математик, выглядела как и все другие. На стук вышла полная старуха, державшаяся уверенно и властно. Узнав в чем дело, она молча открыла дверь, пропуская гостей в дом. В просторной комнате за столом, при свете керосиновой лампы, готовили уроки мальчик и девочка лет 10-12-ти в красных пионерских галстуках. Из переднего угла, вместо икон, смотрела литография Сталина, изображенного на фоне красных знамен. Справа у стены стояла этажерка с полным собранием сочинений Ленина, а над этажеркой красовались две фотографии широколицых, крепко скроенных военных с ромбами в петлицах.
— Эге, — вырвалось у математика, — да у вас, мамаша, не дом, а изба-читальня.
Старуха подозрительно посмотрела на учителя, но не смогла удержаться, чтобы не рассказать о достижениях своих «старших», дослужившихся до орденов и ромбов. Григорий не прочь был уйти, но это было бы слишком демонстративно. Пришлось остаться и, вместо того, чтобы отводить душу в разговорах, за чаем, слушать урок политграмоты в изложении полуграмотной хозяйки. Но это был единственный случай за всю дорогу.
За две недели пути учителя привыкли друг к другу и говорили всё откровеннее. Двигались как можно медленнее и все время надеялись, что немцы догонят их еще до Гороховецких лагерей. Этого не произошло. Железное кольцо танковых клещей не смогло сомкнуться вокруг красной столицы. Наступательный порыв немецких дивизий выдохся и они вынуждены были отойти от Москвы. Сталин получил передышку, война пошла на затяжку.
Большое неприветливое поле, ровное и плоское. Ветер гонит по насту струйки мелкого снега. Вдоль дороги клонятся сухие травы, окоченелые, покрытые корочкой льда. Посередине поля нескладно торчат дома большой деревни. Деревня похожа на выселки. У домов ни садика, ни кустика, как будто их только что построили и не успели обжить голые пустыри вокруг. Километрах в пяти за деревней лес: черно-зеленая кайма, приплюснутая тяжелой белой шапкой. Деревья стоят тесно, как люди, которым холодно. Идти трудно: щеки горят, глаза слезятся и слипаются. Григорий наклонил голову. Ветер прижимал полы шубы к коленям и мешал шагать.
— В бору уже лагерь, — математик обогнал Григория и повернулся спиной к ветру, чтобы сказать это.
— Может быть сумеем заночевать в деревне? — ответил Григорий и подумал, что сейчас не больше двенадцати часов дня и нет никаких разумных оснований останавливаться на ночлег в пяти километрах от лагеря.
Обледенелые ступеньки крыльца громко трещали. Попрошу сначала обогреться, — соображал Григорий, стуча в дверь. Хозяин вышел в накинутом на плечи тулупе. Всклокоченная борода и опухшие глаза не внушали ни доверия, ни симпатии.
— Пусти, отец, обогреться.
Глаза «отца» уставились на кожаный чемодан в руке Григория.
— Обогреться, браток, у меня нельзя, майор квартирует. А вот за чемоданчик четвертушку дам.
— Чемодан мне и самому нужен, — рассердился Григорий, — а ты лучше скажи, у вас вся деревня командирами занята?
— Вся.
Старик залез пятерней под рубаху и почесался.
— Вся, — подтвердил старик, — тут вашего брата кажный день столько проходит… а чемоданчик ты даже совсем напрасно бережешь, все равно в лагере отберут. Я поллитра дам.
— Пойдем, — сказал сзади раздраженный голос математика, — ну их к чорту! Привыкли здесь спекулировать.
— Так ведь все равно добро зря пропадает, — нисколько не обиделся хозяин, — а нам оно даже без интереса: у нас народ день и ночь проходит, кажный продать норовит… война!
Попытки других педагогов проникнуть в один из домов негостеприимной деревни окончились так же неуспешно, как у Григория и математика. Собрались за околицей и, спрятавшись за большой полуразрушенный сарай, устроили последнее совещание. Оно было печальное и короткое.
— Ничего не поделаешь, — сказал временный комвзвод, — от этого бора, что за деревней и до Горького, чуть ли не на пятьдесят километров идет Гороховецкий лагерь. Наш путь закончен. Спасибо, что ни разу не подвели, никто не отстал и не потерялся. А теперь пойдемте: «все равно, перед смертью не надышишься».
Ветер сдувал снег с крыши сарая. Черные в щелях стены мрачно выделялись на белом фоне.
