После дележа хлеба, быстро уничтожив пайку, Григорий забрался было на нары, но вдруг дверь в землянку широко раскрылась и в клубах пара показалась какая-то фигура в шинели.
— А ну, выходи на общее построение! — гаркнул громкий голос.
— Пошли, — обрадовался Григорий, — может быть, наконец, переведут в настоящую часть.
— А чорт с ней с настоящей частью! — проворчал математик, неохотно слезая с нар.
На улице вдоль бесконечной крыши землянки, растаптывая сугробы, вытягивался жиденький строй. Медленно, почесываясь и кашляя, вылезали красноармейцы, похожие на сонных мух. Судя по количеству выстроившихся, около половины осталось лежать на парах. Никто не обратил на это внимания. Перед проем ротный разговаривал с двумя офицерами, одетыми в тулупы, треухи и валенки с кожаной осоюзкой. Когда построение закончилось, все трое подошли к строю. Григорий заметил, что лица у офицеров обветренные и суровые, а глаза колючие, дикие.
— Кто из вас умеет ходить на лыжах? -— громко спросил ротный.
Строй молчал.
— Так-таки никто и не умеет? -— повторил ротный иронически.
Лыжники зимой должны быть специальной частью, может быть, для прорыва в тыл противника, — быстро сообразил Григорий и громко сказал:
— Я умею ходить на лыжах!
Один из офицеров в полушубке подошел ближе и посмотрел на Григория пристальным взглядом энкаведиста. Григорий сразу почувствовал врага. Офицер молча отвел глаза и пошел вдоль строя, отбирая из подростков тех, которые выглядели покрепче.
— Какого чорта навязывался? — прошипел над ухом Григория математик.
Григорий чувствовал себя не совсем хорошо. Либо вызываю подозрение, либо слишком стар с их точки зрения, — думал он с досадой. Возвращаться в барак было особенно противно, но упорство Григория от этой неудачи только окрепло и несмотря на здравый, совет математика — переждать в лагере зиму и распутицу — Григорий упорно выходил каждый раз, когда происходил набор в какую-нибудь часть. Через неделю его взяли в минометную роту.
— Тебе, конечно, виднее, — печально говорил математик, прощаясь с Григорием, — но я бы на твоем месте не торопился. Куда спешить? Может быть, война к весне кончится! Зачем защищать режим, обреченный на гибель.
Григорий ничего не ответил, но крепко пожал на прощание руку учителя.
С момента, когда Григорий переступил порог землянки минометного взвода, жизнь его снова пошла бешеным темпом. Позднее, стараясь восстановить последовательность событий этого периода, Григорий видел только яркие пятна и решительно не мог воссоздать «хронологию». Первое впечатление было радостное и обнадеживающее: землянка, освещенная дневным светом, посередине массивная коричневая печь, воздух кругом печи дрожит и колышется, от печи идут волны тепла. Григорий стоит близко от раскаленных кирпичей и каждым мускулом, каждым промерзшим суставом впитывает в тело живительное тепло. Печка обмазана потрескавшейся глиной, сбоку в нее вделана плита. На плите в большом жестяном ведре кипит вода. Григорий наливает кружку кипятку и пьет, захлебываясь и обжигаясь. Становится упоительно жарко и Григорий снимает шубу, пиджак и остается в одной рубахе. Так тепло, что можно остаться в одной рубахе! Кругом печи нары не из сырых, скользких жердей, а из толстых досок. Землянка небольшая, в ней всего пятьдесят человек. Григорий получает место на нарах совсем недалеко от печки. Вечером он раздевается донага и прокаливает швы рубахи у раскаленной докрасна трубы. Вши почти уничтожены. Ночь Григорий спит в одном белье, подложив верхнюю одежду, вместо матраца. Незабываемо мягко и удобно!
Народ в землянке спокойный, молодежи почти нет. Это все те, кто почему-либо не попал в первую мобилизацию. Много партийцев. Партийцы держат себя скромно. Они подавлены катастрофой. Рядом с Григорием справа человек в пальто с каракулевым воротником и большими беспокойными глазами. В глазах тоска и напряженность. Это коммунист из районного центра, захваченного уже немцами. С другой стороны — тракторист с МТС, тоже коммунист, но спокойный, похожий на крестьянина.
