— Так немцы нас и не догнали! — разочарованно пошутил математик.
Все сочувственно промолчали и стали по одному выходить в поле.
Вдоль широкой дороги, между громадных елей и сосен, под сугробами, прятались бесконечные землянки. Если бы не вытоптанный снег, не колючая проволока и не дым из тонких железных труб, лагеря можно бы было и не заметить. Невозможно было определить, сколько полков, дивизий или корпусов размещалось в лесу. Распределительный батальон полка, в который калязинский военкомат направил группу учителей, был расположен у самой опушки. Пока комвзвод объяснялся с часовым, Григорий подошел к первой землянке, чтобы посмотреть, что она из себя представляет. Навстречу вылезла странная фигура: бледная опухшая физиономия, щетина недели две небритых щек, папаха образца первой мировой войны, на плечах рваный тулуп, на ногах новые солдатские ботинки и обмотки.
— Закурить есть? — прохрипел простуженный голос и на Григория уставились осоловелые глаза.
— Как тут живется? — спросил Григорий доставая махорку.
— Голодуем, — прохрипела фигура, свертывая козью ножку из обрывка «Правды».
— Дай и мне на закурку! — прозвенел около Григория мальчишеский голос.
— От горшка два вершка, а туда же за табаком! — обрушилась на вынырнувшего из землянки подростка папаха образца 1914 года.
— Не у тебя прошу! — обиделся мальчуган, протягивая к пачке худую грязную ручонку.
Одет он был в какую-то бесформенную куртку, крестьянский малахай и стоптанные валенки.
— Как в землянке? — спросил Григорий.
— Холодно! — беззаботным тоном ответил мальчуган, быстро свернул, закурил и, засунув ручонку за пазуху, стал усиленно чесаться.
— И вшей много? — понял Григорий.
— Много, дяденька! — прозвенел мальчонка.
Расспрашивать дальше Григорию не пришлось.
Комвзвод кончил разговор с часовым и повел взвод вглубь расположения к штабу полка.
— Часовой говорит, что в распределительном батальоне держат по месяцу и больше, землянки в 250-300 человек каждая, кормят хуже, чем в нормальных частях, — бросал на ходу командир взвода.
Штаб полка помещался в просторном бревенчатом доме, неожиданно сверкнувшем из-за деревьев широкими окнами. Пока комвзвод ходил в штаб, учителя кое-как выстроились на полянке напротив. Вскоре из штаба вышел большой толстый полковник с глазами на выкате и густыми буденовскими усами. За полковником на маленьком крыльце теснились два офицера в полной военной форме и комвзвод-учитель в черной куртке. Полковник повел усами в сторону группы, что-то сказал и скрылся в доме с одним из офицеров. Комвзвод и другой офицер направились к учителям.
— Вот вам ваш командир роты, — сказал комвзвод, — он распределит вас по землянкам, а я останусь пока работать при штабе.
Григорий посмотрел на нового начальника: шинель плотно облегала широкие плечи, пенсне на мясистом носу сидело уверенно и твердо, из-за стекол глядели невозмутимые серые глаза.
— Пошли за мной, — сказал новый начальник очень просто, не пытаясь командовать.
— А нельзя нам самим сделать для себя землянку? — спросил Григорий, ободренный простотой поведения ротного.
— Это зачем же? — посмотрел тот с искренним удивлением.
— Мы пока еще не обовшивели, — товарищ ротный.
В серых глазах забегали огоньки.
— Вы надеетесь на войне обойтись без вшей? — заговорил иронический басок. — Я вас разочарую: не так давно в Сибири нашли неразложившийся труп мамонта, несколько тысяч лет во льду пролежал, так на нем были живые вши! Не создавайте себе иллюзий; в наших условиях вы от них не избавитесь. Я естественник — и знаю это наверное.
Григорий проснулся от холода и головной боли. С одной стороны был пустой влажный мрак и скрипучая обледенелая дверь на улицу, с другой стороны — брезжил слабый свет далекого окна. Окно было в середине землянки и, если пристально смотреть в его сторону, то можно было различить нары и проход. За узкой полоской дневного света в непроницаемом тумане скрывалась вторая дверь наружу. Против окна стояла единственная железная печка. Над двумя дверями полагалось гореть лампочкам-коптилкам, но обе к утру потухали. Рядом с Григорием захрустели еловые ветки, заменявшие красноармейцам матрацы и раздался надрывный, захлебывающийся кашель математика. Постепенно кашель утих и хриплый голос с ненавистью прошептал:
— В тридцать восьмом году при Ежове десять месяцев в тюряге отсидел, так там хоть знал, что считают за врага, а здесь нисколько не лучше.
