Мы съ великой готовностью устремились въ кабинку. Монтеры — народъ дружный и хозяйственный. Кабинка представляла собою досчатую пристроечку, внутри были нары, человѣкъ этакъ на 10—15, стоялъ большой чисто выструганный столъ, на стѣнкахъ висѣли географическія карты — старыя, изодранныя и старательно подклеенныя школьныя полушарія, висѣло весьма скромное количество вождей, такъ сказать, — ни энтузіазма, но и ни контръ-революціи, вырѣзанные изъ какихъ-то журналовъ портреты Тургенева, Достоевскаго и Толстого — тоже изорванные и тоже подклеенные. Была полочка съ книгами — десятка четыре книгъ. Была шахматная доска и самодѣльные шахматы. На спеціальныхъ полочкахъ съ какими-то дырками были поразвѣшаны всякіе слесарные и монтерскіе инструменты. Основательная печурка — не жестяная, а каменная — пылала привѣтливо и уютно. Надъ ней стоялъ громадный жестяной чайникъ, и изъ чайника шелъ паръ.
Все это я, впрочемъ, увидѣлъ только послѣ того, какъ снялъ и протеръ запотѣвшія очки. Увидѣлъ и человѣка, который натужнымъ басомъ звалъ насъ въ кабинку — это оказался рабочій, давеча снабдившій насъ старорежимной пилой. Рабочій тщательно приперъ за нами двери.
— Никуда такое дѣло не годится. По такой погодѣ — пусть сами пилятъ, сволочи. Этакъ — былъ носъ, хвать — и нѣту... Что вамъ — казенныя дрова дороже своего носа? Къ чортовой матери. Посидите, обогрѣйтесь, снимите бушлаты, у насъ тутъ тепло.
Мы сняли бушлаты. На столѣ появился чаекъ — конечно, по совѣтски: просто кипятокъ, безъ сахару и безо всякой заварки... Надъ нарами высунулась чья-то взлохмаченная голова.
— Что, Ванъ Палычъ, пильщиковъ нашихъ приволокъ?
— Приволокъ.
— Давно бы надо. Погодка стоитъ, можно сказать, партейная. Ну, и сволочь же погода, прости Господи. Чаекъ, говоришь, есть. Сейчасъ слѣзу.
Съ наръ слѣзъ человѣкъ лѣтъ тридцати, невысокаго роста смуглый крѣпышъ съ неунывающими, разбитными глазами — чѣмъ-то онъ мнѣ напоминалъ Гендельмана.
— Ну, какъ вы у насъ въ гостяхъ — позвольте ужъ представиться по всей формѣ: Петръ Мироновичъ Середа, потомственный почетный пролетарій. Былъ техникомъ, потомъ думалъ быть инженеромъ, а сижу вотъ здѣсь. Статья 58, пунктъ 7[7], срокъ — десять, пять отсидѣлъ. А это, — Середа кивнулъ на нашего смѣшливаго рабочаго съ пилой, — это, какъ говорится, просто Ленчикъ. Ванъ Палычъ Ленчикъ. Изъ неунывающаго трудящаго классу. Пунктъ пятьдесятъ девять — три[8]. А сроку всего пять. Повезло нашему Ленчику. Людей рѣзалъ, можно сказать, почемъ зря — а лѣтъ-то всего пять...
Ленчикъ запихнулъ въ печку полѣно — вѣроятно, нашей же пилки — вытеръ руку объ штаны.
— Значитъ, давайте знакомиться по всей формѣ. Только фамилія моя не Ленчикъ — Миронычъ — онъ мастеръ врать, — а Ленчицкій. Но для простоты обращенія — я и за Ленчика хожу... Хлѣба хотите?
Хлѣбъ у насъ былъ свой. Мы отказались и представились "по всей формѣ".
— Это мы знаемъ, — сказалъ Середа, — Мухинъ объ васъ уже все доложилъ. Да вотъ онъ, кажется, и топаетъ.
За дверью раздался ожесточенный топотъ ногъ, обивающихъ снѣгъ, и въ кабинку вошли двое: Мухинъ и какой-то молодой парнишка лѣтъ двадцати двухъ — двадцати трехъ. Поздоровались. Парнишка пожалъ намъ руки и хмыкнулъ что-то невразумительное.
— А ты, Пиголица, ежели съ людьми знакомишься, такъ скажи, какъ тебя и по батюшкѣ и по матушкѣ величать... Когда это мы тебя, дите ты колхозное, настоящему обращенію выучимъ. Былъ бы я на мѣстѣ папашки твоего званаго — такъ поролъ бы я тебя на каждомъ общемъ собраніи.
Мухинъ устало сложилъ свои инструменты.
— Брось ты, Ленчикъ, зубоскалить.
— Да, Господи-же, здѣсь однимъ зубоскальствомъ и прожить можно. Ежели бы мы съ Середой не зубоскалили бы и день и ночь — такъ ты бы давно повѣсился. Мы тебя, братокъ, однимъ зубоскальствомъ отъ петли спасаемъ... Нѣту у людей благодарности. Ну, давайте что ли съ горя чай пить.
Усѣлись за столъ. Пиголица мрачно и молчаливо нацѣдилъ себѣ кружку кипятку, потомъ, какъ бы спохватившись, передалъ эту кружку мнѣ. Ленчикъ лукаво подмигнулъ мнѣ: обучается, дескать, парень "настоящему обращенію". Середа полѣзъ на свои нары и извлекъ оттуда небольшую булку бѣлаго хлѣба, порѣзалъ ее на части и молча разложилъ передъ каждымъ изъ присутствующихъ. Бѣлаго хлѣба мы не видали съ момента нашего водворенія въ ГПУ. Юра посмотрѣлъ на него не безъ вождѣленія въ сердцѣ своемъ и сказалъ:
— У насъ, товарищи, свой хлѣбъ есть, спасибо, не стоитъ...
Середа посмотрѣлъ на него съ дѣланной внушительностью.
— А вы, молодой человѣкъ, не кочевряжтесь, берите примѣръ со старшихъ — тѣ отказываться не будутъ. Это хлѣбъ трудовой. Чинилъ проводку и отъ пролетарской барыни на чаекъ, такъ сказать, получилъ.
