— Подумаешь — умники нашлись. Въ семнадцатомъ году, небось, всѣ противъ буржуевъ перли. А теперь — остались безъ буржуевъ, такъ кишка тонка. Няньки нѣту. Хотѣлъ бы я послушать, что это вы въ семнадцатомъ году про буржуевъ говорили... Тыкать въ носъ кооперативомъ, да лагеремъ — теперь всякій дуракъ можетъ. Умники... Гдѣ ваши мозги были, когда вы революцію устраивали?
Пиголица засунулъ въ карманъ свои инструменты и исчезъ.
Мухинъ подмигнулъ мнѣ:
— Вотъ это правильно сказано, здорово заворочено. А то, въ самомъ дѣлѣ — насѣли всѣ на одного... — Въ тонѣ Мухина было какое-то удовлетвореніе. Онъ не безъ нѣкотораго ехидства посмотрѣлъ на Середу. — А то — тоже, кто тамъ ни устраивалъ — а Пиголицамъ-то расхлебывать приходится. А Пиголицамъ-то — куда податься...
— Н-да, — какъ бы оправдываясь передъ кѣмъ-то, протянулъ Середа, — въ семнадцатомъ году, оно, конечно... Опять же — война. Дурака, однако, что и говорить, сваляли, такъ не вѣкъ же изъ-за этого въ дуракахъ торчать... Поумнѣть пора бы...
— Ну, и Пиголица — поживетъ съ твое — поумнѣетъ... А тыкать парню въ носъ: дуракъ да дуракъ — это тоже не дѣло... Въ такіе годы — кто въ дуракахъ не ходилъ...
— А что за парень этотъ, Пиголица? — спросилъ я. — Вы увѣрены, что онъ въ третью часть не бѣгаетъ?
— Ну, нѣтъ, этого нѣту, — торопливо сказалъ Середа, какъ бы обрадовавшійся перемѣнѣ темы — Этого — нѣтъ. Это сынъ Мухинскаго пріятеля. Мухинъ его здѣсь и подобралъ... Набилъ морду какому-то комсомольскому секретарю — вотъ ему пять лѣтъ и припаяли... Безъ Мухина — пропалъ бы, пожалуй, парнишка... — Середа какъ-то неуютно поежился, какъ бы что-то вспоминая... — Такимъ вотъ, какъ Пиголица, — здѣсь хуже всего, ума еще немного, опыта — и того меньше, во всякія тамъ политграмоты взаправду вѣрятъ... Думаетъ, что и въ самомъ дѣлѣ — царство трудящихся. Но вотъ — пока что пять лѣтъ уже имѣетъ, какія-то тамъ свои комсомольскія права отстаивалъ... А начнетъ отстаивать здѣсь — совсѣмъ пропадетъ. Ты, Мухинъ, зря за него заступаешься. Никто его не обижаетъ, а нужно, чтобы парень ходилъ, глаза раскрывши... Ежели бы намъ въ семнадцатомъ году такъ бы прямо, какъ дважды — два, доказали: дураки вы, ребята, сами себѣ яму роете, — мы бы здѣсь не сидѣли...
— А вотъ вы лично въ семнадцатомъ году такія доказательства стали бы слушать?
Середа кисло поморщился и для чего-то посмотрѣлъ въ окно.
— Вотъ то-то и оно, — неопредѣленно сказалъ онъ.
Въ этой кабинкѣ мы провели много часовъ, то скрываясь въ ней отъ послѣднихъ зимнихъ бурь, то просто принимая приглашеніе кого-нибудь изъ ея обитателей насчетъ чайку. Очень скоро въ этой кабинкѣ и около нея установились взаимоотношенія, такъ сказать, стандартныя, между толковой частью интеллигенціи и толковой частью пролетаріата. Пролетарское отношеніе выражалось въ томъ, что у насъ всегда была отточенная на ять пила, что мы, напримѣръ, были предупреждены о перемѣнѣ коменданта и о необходимости выполнить норму цѣликомъ. Норму выполняла почти вся кабинка, такъ что, когда новый — на этотъ разъ вольнонаемный — комендантъ пришелъ провѣрить наши фантастическіе 135% — ему оставалось только недоумѣнно потоптаться и искупить свое гнусное подозрѣніе довольно путаной фразой:
— Ну, вотъ — если человѣкъ образованный...
Почему образованный человѣкъ могъ выполнить количество работы, рѣшительно непосильное никакому профессіоналу-пильщику, — осталось, конечно, невыясненнымъ. Но наши 135% были, такъ сказать, оффиціально провѣрены и оффиціально подтверждены. Ленчикъ, не безъ нѣкотораго волненія смотрѣвшій со стороны на эту провѣрку, не удержался и показалъ носъ удалявшейся комендантской спинѣ.
— Эхъ, елочки мои вы палочки, если бы намъ — да всѣмъ вмѣстѣ, вотъ какъ пальцы на кулакѣ, — Ленчикъ для вразумительности растопырилъ было пальцы и потомъ сжалъ ихъ въ кулакъ, — если бы намъ, да всѣмъ вмѣстѣ — показали бы мы этой сволочи...
— Да, — сумрачно сказалъ Юра, — дѣло только въ томъ, что сволочь все это знаетъ еще лучше, чѣмъ мы съ вами.
— Это, молодой человѣкъ, ничего. Исторію-то вы знаете — ну, какъ были удѣльные князья — всякій врозь норовилъ — вотъ и насѣли татары. А какъ взялись всѣ скопомъ — такъ отъ татаръ мокрое мѣсто осталось.
— Вѣрно, — сказалъ Юра еще сумрачнѣе, — только татары сидѣли триста лѣтъ.
Ленчикъ какъ-то осѣлъ.
— Да, конечно, триста лѣтъ... Ну, теперь и темпы не тѣ, и народъ не тотъ... Долго не просидятъ...
