— Какъ-нибудь выберемся, — оптимистически сказалъ Юра.
— Да ты-то выберешься. Тебѣ — что. Образованіе имѣешь, парень здоровый, отецъ у тебя есть... Мнѣ, братъ, труднѣе.
— Такъ ты, Саша, не ершись, когда тебѣ опытные люди говорятъ. Не лѣзь въ бутылку со своимъ коммунизмомъ. Изворачивайся...
Пиголица въ упоръ уставился на Середу.
— Изворачиваться, а куда мнѣ прикажете изворачиваться? — Потомъ Пиголица повернулся ко мнѣ и повторилъ свой вопросъ: — Ну, куда?
Мнѣ съ какой-то небывалой до того времени остротой представилась вся жизнь Пиголицы... Для него совѣтскій строй со всѣми его украшеніями — единственно знакомая ему соціальная среда. Другой среды онъ не знаетъ. Юрины разсказы о Германіи 1927-1930 года оставили въ немъ только спутанность мыслей, спутанность, отъ которой онъ инстинктивно стремился отдѣлаться самымъ простымъ путемъ — путемъ отрицанія. Для него совѣтскій строй есть исторически данный строй, и Пиголица, какъ большинство всякихъ живыхъ существъ, хочетъ приспособиться къ средѣ, изъ которой у него выхода нѣтъ. Да, мнѣ хорошо говорить о старомъ строѣ и критиковать совѣтскій! Совѣтскій для меня всегда былъ, есть и будетъ чужимъ строемъ, "плѣномъ у обезьянъ", я отсюда все равно сбѣгу, рано или поздно сбѣгу, сбѣгу цѣной любого риска. Но куда идти Пиголицѣ? Или, во всякомъ случаѣ, куда ему идти, пока милліоны Пиголицъ и Акульшиныхъ не осознали силы организаціи единства?
Я сталъ разбирать нѣкоторыя — примѣнительно къ Пиголицѣ — теоріи учебы, изворачиванія и устройства. Середа одобрительно поддакивалъ. Это были приспособленческія теоріи — ничего другого я Пиголицѣ предложить не могъ. Пиголица слушалъ мрачно, ковыряя зубиломъ столъ. Не было видно — согласенъ ли онъ со мною и съ Середой, или не согласенъ.
Въ кабинку вошли Ленчикъ съ Акульшинымъ...
— Ну вотъ, — весело сказалъ Ленчикъ, — уговорилъ папашку. Ахъ, ты, Господи...
Акульшинъ потоптался.
— Ты ужъ, парнишка, не серчай... Жизнь такая, что хоть себѣ самому въ глотку цѣпляйся.
Пиголица устало пожалъ плечами.
— Ну, что-жъ, хозяинъ, — обратился Акульшинъ ко мнѣ, — домой что ли поѣдемъ. Такая тьма — никто не увидитъ...
Нужно было ѣхать — а то могли бы побѣгъ припаять. Я поднялся. Попрощались. Уходя, Акульшинъ снова потоптался у дверей и потомъ сказалъ:
— А ты, парнекъ, главное — учись. Образованіе — это... Учись...
— Да, ужъ тутъ — хоть кровь изъ носу... — угрюмо отвѣтилъ Пиголица... — Такъ ты, Юрка, завтра забѣжишь?
— Обязательно, — сказалъ Юра.
Мы вышли.
Наше — по лагернымъ масштабамъ идиллическое — житье на третьемъ лагпунктѣ оказалось, къ сожалѣнію, непродолжительнымъ. Виноватъ былъ я самъ. Не нужно было запугивать завѣдующаго снабженіемъ теоріями троцкисткаго загиба, да еще въ примѣненіи оныхъ теорій къ полученію сверхударнаго обѣда, не нужно было посылать начальника колонны въ нехорошее мѣсто. Нужно было сидѣть, какъ мышь подъ метлой и не рипаться. Нужно было сдѣлаться какъ можно болѣе незамѣтнымъ...
