— Разыгрываютъ... Осточертѣли мнѣ эти розыгрыши. Всякая сволочь въ носъ тыкаетъ: дуракъ, выдвиженецъ, грабитель... Что, грабилъ я тебя? — вдругъ яростно обернулся онъ къ Акульшину.
— А что, не грабилъ?
— Послушай, Саша, — нѣсколько неудачно вмѣшался Юра, — вѣдь и въ самомъ дѣлѣ грабилъ. На хлѣбозаготовки вѣдь ѣздилъ?
Теперь ярость Пиголицы обрушилась на Юру.
— И ты — тоже. Ахъ, ты, сволочь, а тебя пошлютъ, такъ ты не поѣдешь. А ты на какомъ хлѣбѣ въ Берлинѣ учился? Не на томъ, что я на заготовкахъ грабилъ?
Замѣчаніе Пиголицы могло быть вѣрно въ прямомъ смыслѣ и оно безусловно было вѣрно въ переносномъ. Юра сконфузился.
— Я не про себя говорю. Но вѣдь Акульшину-то отъ этого не легче, что ты — не самъ, а тебя посылали.
— Стойте ребята, — сурово сказалъ Середа, — стойте. А ты, папашка, послушай: я тебя знаю. Ты въ третьей плотницкой бригадѣ работалъ?
— Ну, работалъ, — какъ-то подозрительно отвѣтилъ Акульшинъ.
— Новое зданіе ШИЗО строилъ?
— Строилъ.
— Заставляли?
— А что, я по своей волѣ здѣсь?
— Такъ какая разница: этого паренька заставляли грабить тебя, а тебя заставляли строить тюрьму, въ которой этотъ паренекъ сидѣть, можетъ, будетъ? Что, своей волей мы тутъ всѣ сидимъ? Тьфу, — свирѣпо сплюнулъ Середа, — вотъ, мать вашу... сволочи, сукины дѣти... Семнадцать лѣтъ Пиголицу мужикомъ по затылку бьютъ, а Пиголицей изъ мужика кишки вытягиваютъ... Такъ еще не хватало, чтобы вы для полнаго комплекта удовольствія еще другъ другу въ горло и по своей волѣ цѣплялись.. Ну, и дубина народъ, прости Господи. Замѣсто того, чтобы раскумекать, кто и кѣмъ васъ лупитъ — не нашли другого разговору, какъ другъ другу морды бить... А тебѣ, хозяинъ, — стыдно, старый ты мужикъ, тебѣ ужъ давно бы пора понять.
— Давно понялъ, — сумрачно сказалъ Акульшинъ.
— Такъ чего же ты въ Пиголицу вцѣпился?
— А ты видалъ, что по деревнямъ твои Пиголицы дѣлаютъ?
— Видалъ. Такъ что, онъ по своей волѣ?
— Эхъ ребята, — снова затараторилъ Ленчикъ, — не по своей волѣ воробей навозъ клюетъ... Конечно, ежели потасовочка по хорошему отъ добраго сердца, отчего же и кулаки не почесать... а всамдѣлишно за горло цѣпляться никакого расчету нѣтъ.
Юра за это время что-то потихоньку втолковывалъ Пиголицѣ.
— Ну и хрѣнъ съ ними, — вдругъ сказалъ тотъ. — Сами же, сволочи, все это устроили, а теперь мнѣ въ носъ тычутъ. Что — я революцію подымалъ? Я совѣтскую власть устраивалъ? А теперь, какъ вы устроили, такъ гдѣ я буду жить? Что я въ Америку поѣду? Хорошо этому, — Пиголица кивнулъ на Юру, — онъ всякіе тамъ языки знаетъ, а я куда дѣнусь? Если вамъ всѣмъ про старый режимъ повѣрить, такъ выходитъ, просто съ жиру бѣсились, революціи вамъ только не хватало... А я за кооперативный кусокъ хлѣба, какъ сукинъ сынъ, работать долженъ. А мнѣ, чтобы учиться, такъ послѣднее здоровье отдать нужно, — въ голосѣ Пиголицы зазвучали нотки истерики... — Ты что меня, сволочь, за глотку берешь, — повернулся онъ къ Акульшину, — ты что меня за грудь давишь? Ты, сукинъ сынъ, не на пайковомъ хлѣбѣ росъ, такъ ты меня, какъ муху, задушить можешь. Ну и души, мать твою... души... — Пиголица судорожно сталъ разстегивать воротникъ своей рубашки, застегнутой не пуговицами, а веревочками... — Нате, бейте, душите, что я дуракъ, что я выдвиженецъ, что у меня силъ нѣту, — нате, душите...
Юра дружественно обнялъ Пиголицу и говорилъ ему какія-то довольно безсмысленныя слова: да брось ты, Саша, да ну ихъ всѣхъ къ чертовой матери: не понимаютъ, когда можно шутить — и что-то въ этомъ родѣ. Середа сурово сказалъ Акульшину:
— А ты бы, хозяинъ, подумать долженъ, можетъ, и сынъ твой гдѣ-нибудь тоже такъ болтается... Ты, вотъ, хоть молодость видалъ, а они — что? Что они видали? Развѣ отъ хорошей жизни на хлѣбозаготовки перли? Развѣ ты такимъ въ двадцать лѣтъ не былъ? Сидѣлъ ты въ лагерѣ? Помочь парню надо, а не за глотку его хватать.
— Помочь? — презрительно усмѣхнулся Пиголица. — Помочь? Много вы тутъ мнѣ помогли?..
— Не трепись, Саша, зря... Конечно, иногда, можетъ, очень ужъ круто заворачивали, а все же вотъ подцѣпилъ же тебя Мухинъ, и живешь ты не въ баракѣ, а въ кабинкѣ, и учимъ мы тебя ремеслу, и вотъ Юра съ тобою математикой занимается, и вотъ товарищъ Солоневичъ о писателяхъ разсказываетъ... Значитъ — хотѣли помочь...
— Не надо мнѣ такой помощи, — сумрачно, но уже тише сказалъ Пиголица.
Акульшинъ вдругъ схватился за шапку и направился къ двери:
— Тутъ одна только помощь: за топоръ — и въ лѣсъ.
— Постой, папашка, куда ты? — вскочилъ Ленчикъ, но Акульшина уже не было. — Вотъ совсѣмъ послѣзала публика съ мозговъ, ахъ, ты Господи, такая пурга... — Ленчикъ схватилъ свою шапку и выбѣжалъ во дворъ. Мы остались втроемъ. Пиголица въ изнеможеніи сѣлъ на лавку.
— А, ну чего къ.... Тутъ все равно никуда не вылѣзешь, все равно пропадать. Не учись — съ голоду дохнуть будешь, учись — такъ все равно здоровья не хватитъ... Тутъ только одно есть: чѣмъ на старое оглядываться — лучше ужъ впередъ смотрѣть: можетъ быть, что-нибудь и выйдетъ. Вотъ — пятилѣтка...
Пиголица запнулся: о пятилѣткѣ говорить не стоило...
