Я усаживаюсь и оглядываюсь кругомъ. Публика все хорошо откормленная, чисто выбритая, одѣтая въ новую чекистскую форму — все это головка лагернаго ОГПУ. Я здѣсь — единственный въ лагерномъ, арестантскомъ одѣяніи, и чувствую себя какимъ-то пролетаріемъ навыворотъ. Вотъ, напротивъ меня сидитъ грузный, суровый старикъ — это начальникъ нашего медгорскаго отдѣленія Поккалнъ. Онъ смотритъ на меня неодобрительно. Между мной и имъ — цѣлая лѣстница всяческаго начальства, изъ котораго каждое можетъ вышибить меня въ тѣ не очень отдаленныя мѣста, куда даже лагерный Макаръ телятъ своихъ не гонялъ. Куда-нибудь вродѣ девятнадцатаго квартала, а то и похуже... Поккалнъ можетъ отправить въ тѣ же мѣста почти все это начальство, меня же стереть съ лица земли однимъ дуновеніемъ своимъ... Такъ что сидѣть здѣсь подъ недоумѣнно-неодобрительными взглядами всей этой чекистской аристократіи мнѣ не очень уютно...
Сидѣть же, видимо, придется долго. Говорятъ, что Успенскій иногда работаетъ въ своемъ кабинетѣ сутки подрядъ и тѣ же сутки заставляетъ ждать въ пріемныхъ своихъ подчиненныхъ.
Но дверь кабинета раскрывается, въ ея рамѣ показывается вытянутый въ струнку секретарь и говоритъ:
— Товарищъ Солоневичъ, пожалуйста.
Я "жалую"... На лицѣ Поккална неодобреніе переходитъ въ полную растерянность. Начальникъ отдѣла снабженія, который при появленіи секретаря поднялся было и подхватилъ свой портфель, остается торчать столбомъ съ видомъ полнаго недоумѣнія. Я вхожу въ кабинетъ и думаю: "Вотъ это клюнулъ... Вотъ это глотнулъ"...
Огромный кабинетъ, обставленный съ какою-то выдержанной, суровой роскошью. За большимъ столомъ — "самъ" Успенскій, молодой сравнительно человѣкъ, лѣтъ тридцати пяти, плотный, съ какими-то, безцвѣтными, свѣтлыми глазами. Умное, властолюбивое лицо. На Соловкахъ его называли "Соловецкимъ Наполеономъ"... Да, этого на мякинѣ не проведешь... Но не на мякинѣ же я и собираюсь его провести...
Онъ не то, чтобы ощупывалъ меня глазами, а какъ будто какимъ-то точнымъ инструментомъ измѣрялъ каждую часть моего лица и фигуры.
— Садитесь.
Я сажусь.
— Это вашъ проектъ?
— Мой.
— Вы давно въ лагерѣ?
— Около полугода.
— Гмъ... Стажъ невеликъ. Лагерныя условія знаете?
— Въ достаточной степени для того, чтобы быть увѣреннымъ въ исполнимости моего проекта. Иначе я вамъ бы его и не предлагалъ...
На лицѣ Успенскаго настороженность и, пожалуй, недовѣріе.
— У меня о васъ хорошіе отзывы... Но времени слишкомъ мало. По климатическимъ условіямъ мы не можемъ проводить праздникъ позже середины августа. Я вамъ совѣтую всерьезъ подумать.
— Гражданинъ начальникъ, у меня обдуманы всѣ детали.
— А ну, разскажите...
Къ концу моего коротенькаго доклада Успенскій смотритъ на меня довольными и даже улыбающимися глазами. Я смотрю на него примѣрно такъ же, и мы оба похожи на двухъ жуликоватыхъ авгуровъ.
— Берите папиросу... Такъ вы это все беретесь провести? Какъ бы только намъ съ вами на этомъ дѣлѣ не оскандалиться...
— Товарищъ Успенскій... Въ одиночку, конечно, я ничего не смогу сдѣлать, но если помощь лагерной администраціи...
— Объ этомъ не безпокойтесь. Приготовьте завтра мнѣ для подписи рядъ приказовъ — въ томъ духѣ, о которомъ вы говорили. Поккалну я дамъ личныя распоряженія...
— Товарищъ Поккалнъ сейчасъ здѣсь.
— А, тѣмъ лучше...
Успенскій нажимаетъ кнопку звонка.
— Позовите сюда Поккална.
Входитъ Поккалнъ. Нѣмая сцена. Поккалнъ стоитъ передъ Успенскимъ болѣе или менѣе на вытяжку. Я, червь у ногъ Поккална, сижу въ креслѣ не то, чтобы развалившись, но все же заложивъ ногу на ногу, и покуриваю начальственную папиросу.
— Вотъ что, товарищъ Поккалнъ... Мы будемъ проводить общелагерную спартакіаду. Руководить ея проведеніемъ будетъ т. Солоневичъ. Вамъ нужно будетъ озаботиться слѣдующими вещами: выдѣлить спеціальные фонды усиленнаго питанія на 60 человѣкъ — срокомъ на 2 мѣсяца, выдѣлить отдѣльный баракъ или палатку для этихъ людей, обезпечить этотъ баракъ обслуживающимъ персоналомъ, дать рабочихъ для устройства тренировочныхъ площадокъ... Пока, товарищъ Солоневичъ, кажется, все?
— Пока все.
— Ну, подробности вы сами объясните тов. Поккалну. Только, тов. Поккалнъ, имѣйте въ виду, что спартакіада имѣетъ большое политическое значеніе и что подготовка должна быть проведена въ порядкѣ боевого заданія...
— Слушаю, товарищъ начальникъ...
Я вижу, что Поккалнъ не понимаетъ окончательно ни черта. Онъ ни черта не понимаетъ ни насчетъ спартакіады, ни насчетъ "политическаго значенія".
Онъ не понимаетъ, почему "боевое заданіе" и почему я, замызганный, очкастый арестантъ, сижу здѣсь почти развалившись, почти какъ у себя дома, а онъ, Поккалнъ, стоитъ на вытяжку. Ничего этого не понимаетъ честная латышская голова Поккална.
— Товарищъ Солоневичъ будетъ руководить проведеніемъ спартакіады, и вы ему должны оказать возможное содѣйствіе. Въ случаѣ затрудненій, обращайтесь ко мнѣ. И вы тоже, товарищъ Солоневичъ. Можете идти, т. Поккалнъ. Сегодня я васъ принять не могу.
