Итакъ, великій комбинаторъ исчезъ съ медгорскаго горизонта. Поползли слухи о томъ, что головка центральнаго Динамо проворовалась въ какихъ-то совсѣмъ ужъ астрономическихъ масштабахъ, ходили слухи о полной ликвидаціи Динамо въ связи со сліяніемъ ОГПУ и Наркомвнудѣла.
Кстати, объ этомъ сліяніи. Въ лагерѣ оно ознаменовалось однимъ единственнымъ событіемъ. На этакой тріумфальной аркѣ при входѣ въ первый лагпунктъ красовались вырѣзанныя изъ фанеры буквы: ББК ОГПУ. Пришли плотники, сняли ОГПУ и приколотили НКВД. Заключенные толклись около и придумывали всякія расшифровки новой комбинаціи буквъ. Всѣ эти расшифровки носили характеръ цѣликомъ и полностью непечатный. Никакихъ другихъ перемѣнъ и комментаріевъ "ликвидація" ОГПУ не вызвала: въ лагерѣ сидѣли въ среднемъ люди толковые.
Почти одновременно съ Медоваромъ въ Москву уѣхалъ и Радецкій: подозрѣваю, что Медоваръ къ нему и пристроился. Радецкій получалъ какое-то новое назначеніе. Я остался, такъ сказать, лицомъ къ лицу съ Гольманомъ. Te^te-a`-te^te было не изъ пріятныхъ.
Вопросъ о спискахъ Гольманъ поставилъ въ ультимативномъ порядкѣ. Я отвѣтилъ просьбой о командировкѣ на сѣверъ и показалъ свои списки, больше ничего не оставалось дѣлать:
— Развѣ Медоваръ вамъ о нихъ не говорилъ, — съ невиннымъ видомъ спросилъ я.
Гольманъ внимательно посмотрѣлъ списки и поднялъ на меня свое испытующее, активистское око.
— Не везетъ вамъ, т. Солоневичъ, съ политикой въ физкультурѣ. Бросили бы вы это дѣло.
— Какое дѣло?
— Оба. И политику, и физкультуру.
— Политикой не занимаюсь.
Гольманъ посмотрѣлъ на меня съ ехидной усмѣшечкой. Потомъ сухо сказалъ:
— Оставьте эти списки здѣсь. Мы выяснимъ. Я васъ вызову. Пока.
И "выяснимъ", и "вызову", и "пока" ничего хорошаго не предвѣщали. На другой день Гольманъ дѣйствительно вызвалъ меня. Разговоръ былъ коротокъ и оффиціаленъ: КВО настаиваетъ на моемъ переходѣ туда на работу, и съ его настояніями онъ, Гольманъ, согласенъ. Въ виду чего я откомандировываюсь въ распоряженіе КВО. Однако, по совмѣстительству съ работой въ КВО я обязанъ закончить стройку стадіона.
Я вздохнулъ съ облегченіемъ. У Гольмана ко мнѣ было тоже активистское чувство, какъ и у Стародубцева, — только нѣсколько, такъ сказать, облагороженное. Гольманъ все-таки понималъ, что очень ужъ прижимать меня — не слишкомъ рентабильное предпріятіе. Но мало ли какъ могло прорваться это чувство...
О футбольно-террористическихъ спискахъ ни я, ни Гольманъ не сказали ни слова...
Культурно-воспитательный отдѣлъ ББК былъ здѣсь тѣмъ же, чѣмъ на волѣ являются культурно-просвѣтательные отдѣлы профсоюзовъ. По корридорамъ КВО съ необычайно дѣловымъ видомъ околачивались всякіе бибработники, музработники, агитпропработники — околачивался и я, и съ тѣмъ же дѣловымъ видомъ: дѣлать что-нибудь другое еще, было рѣшительно нечего. Во время одной изъ такихъ дѣловыхъ прогулокъ изъ комнаты въ комнату КВО меня въ корридорѣ перехватилъ Корзунъ.
— Ага, тов. Солоневичъ... Что такое я хотѣлъ съ вами поговорить... Вотъ и забылъ, чортъ возьми... Ну, зайдемте ко мнѣ, я вспомню.
Зашли. Усѣлись. Кабинетъ Корзуна былъ увѣшанъ фотографическими снимками, иллюстрирующими героизмъ строительства Бѣломорско-Балтійскаго канала, висѣли фотографіи особо перековавшихся ударниковъ, и въ числѣ оныхъ — красовался снимокъ торжественнаго момента: на сценѣ клуба тов. Корзунъ навѣшиваетъ ордена Бѣлморстроя "лучшимъ изъ лучшихъ", тѣмъ самымъ, которые послѣ торжества отправились въ Торгсинъ — выпить, закусить и разжиться валютой...
Я отвелъ глаза отъ фотографіи — встрѣтился съ иронически-добродушнымъ взглядомъ Корзуна — видимо, о моемъ давешнемъ совѣтѣ Смирнову онъ зналъ.
— У васъ, кажется, основательный стажъ въ области культработы.
Я отвѣтилъ.
— Но вы едва-ли знаете, въ чемъ заключается принципіальная разница между культработой на волѣ и здѣсь.
— Думаю, что принципіальной — никакой.
— Нѣтъ, есть и принципіальная. На волѣ культработа должна поднять сознательность средняго трудящагося до уровня сознательности коммуниста. Здѣсь мы должны поднять соціальные инстинкты, — Корзунъ поднялъ палецъ, — понимаете: соціальные трудовые инстинкты деклассированной и контръ-революціонной части населенія — до средняго совѣтскаго уровня.
— Гмъ, — сказалъ я. — Перековка?
Корзунъ посмотрѣлъ на меня какъ-то искоса.
— Всѣхъ перековать — мы не можемъ. Но тѣхъ, кого мы перековать не можемъ, — мы уничтожаемъ...
Утвержденіе Корзуна было форменнымъ вздоромъ: лагерь не "перековывалъ" никого, но даже и лагерь не былъ въ состояніи "уничтожить" милліоны неперекованныхъ...
— Боюсь, что для проведенія въ жизнь этой программы пришлось бы создать очень мощный, такъ сказать, механизированный аппаратъ уничтоженія.
— Ну, такъ что-жъ? — Взглядъ у Корзуна былъ ясный, открытый и интеллигентный...
Передъ этимъ "ну, что-жъ" — я замялся. Корзунъ посмотрѣлъ на меня не безъ соболѣзнованія.
— А вы помните Сталинскую фразу о тараканахъ? — спросилъ онъ...
