А я, такъ сказать, отрепье соціалистической общественности, хожу по станціи въ однихъ трусахъ, и Якименко дружественно пожимаетъ мнѣ руку, плюхается рядомъ со мной на песокъ, и мы ведемъ съ нимъ разные разговоры: я обучаю Якименку плаванью, снабжаю его туристскими совѣтами, со мной вообще есть о чемъ говорить, и у меня — блатъ у Успенскаго. Предводитель дворянства чувствуетъ, что его какъ-то, неизвѣстно какъ, обставили всѣ: и я — контръ-революціонеръ, и Якименко — "революціонеръ", и еще многіе люди. А зарѣжутъ его какіе-нибудь "кулаки" гдѣ-нибудь на переѣздѣ изъ глухой карельской деревни въ другую — и его наслѣдникъ по партійному посту выкинетъ его семью изъ квартиры въ двадцать четыре часа.
Въ одинъ изъ такихъ жаркихъ іюньскихъ дней лежу я на деревянной пристани динамовской станціи, грѣюсь на солнышкѣ и читаю Лонгфелло — въ англійскомъ изданіи. Исторія же съ этой книгой достаточно поучительна и нелѣпа, чтобы не разсказать о ней.
Управленіе ББК имѣло прекрасную библіотеку — исключительно для администраціи и для заключенныхъ перваго лагпункта. Библіотека была значительно лучше крупнѣйшихъ профсоюзныхъ библіотекъ Москвы: во-первыхъ, книгъ тамъ не растаскивали, во-вторыхъ, книгъ отсюда не изымали, и тамъ были изданія, которыя по Москвѣ ходятъ только подпольно — вродѣ Сельвинскаго — и, наконецъ, библіотека очень хорошо снабжалась иностранной технической литературой и журналами, изъ которыхъ кое-что можно было почерпнуть изъ заграничной жизни вообще. Я попросилъ мнѣ выписать изъ Лондона Лонгфелло...
Для того, чтобы московскій профессоръ могъ выписать изъ заграницы необходимый ему научный трудъ, ему нужно пройти черезъ пятьдесятъ пять мытарствъ и съ очень невеликими шансами на успѣхъ: нѣтъ валюты. Здѣсь же — ГПУ. Деньги — ГПУ-скія. Распорядитель этимъ деньгамъ — Успенскій. У меня съ Успенскимъ — блатъ.
Итакъ, лежу и читаю Лонгфелло. Юра околачивается гдѣ-то въ водѣ, въ полуверстѣ отъ берега. Слышу голосъ Успенскаго:
— Просвѣщаетесь?
Переворачиваюсь на бокъ. Стоитъ Успенскій, одѣтый, какъ всегда, по лагерному: грязноватые красноармейскіе штаны, разстегнутый воротъ рубахи: "Ну, и жара"...
— А вы раздѣвайтесь.
Успенскій сѣлъ, стянулъ съ себя сапоги и все прочее. Два его тѣлохранителя шатались по берегу и дѣлали видъ, что они тутъ не при чемъ. Успенскій похлопалъ себя по впалому животу и сказалъ:
— Худѣю, чортъ его дери...
Я посовѣтовалъ ему мертвый часъ послѣ обѣда.
— Какой тутъ къ чорту мертвый часъ — передохнуть и то некогда!.. А вы и англійскій знаете?
— Знаю.
— Вотъ буржуй.
— Не безъ того...
— Ну, и жара...
Юра пересталъ околачиваться и плылъ къ берегу классическимъ кроулемъ — онъ этимъ кроулемъ покрывалъ стометровку приблизительно въ рекордное для Россіи время. Успенскій приподнялся:
— Ну, и плыветъ же, сукинъ сынъ... Кто это?
— А это мой сынъ.
— Ага. А вашего брата я въ Соловкахъ зналъ — ну и медвѣдь...
Юра съ полнаго хода схватился за край мостика и съ этакой спортивной элегантностью вскочилъ наверхъ. Съ копны его волосъ текла вода, и вообще безъ очковъ онъ видѣлъ не очень много.
— Плаваете вы, такъ сказать, большевицкими темпами, — сказалъ Успенскій.
Юра покосился на неизвѣстное ему голое тѣло.
— Да, такъ сказать, спеціализація...
— Это приблизительно скорость всесоюзнаго рекорда, — пояснилъ я.
— Всерьезъ?
— Сами видали.
— А вы въ спартакіадѣ участвуете? — спросилъ Успенскій Юру.
— Коронный номеръ, — нѣсколько невпопадъ отвѣтилъ я.
— Короннымъ номеромъ будетъ профессоръ X., — сказалъ Юра.
Успенскій недовольно покосился на меня — какъ это я не умѣю держать языка за зубами.
— Юра абсолютно въ курсѣ дѣла. Мой ближайшій помъ. А въ Москвѣ онъ работалъ въ кино помощникомъ режиссера Ромма. Будетъ организовывать кинооформленіе спартакіады.
— Такъ васъ зовутъ Юрой? Ну что-жъ, давайте познакомимся. Моя фамилія Успенскій.
— Очень пріятно, — осклабился Юра. — Я знаю, вы начальникъ лагеря, я о васъ много слышалъ.
— Что вы говорите? — иронически удивился Успенскій.
Юра выжалъ свои волосы, надѣлъ очки и усѣлся рядомъ въ позѣ, указывавшей на полную непринужденность.
— Вы, вѣроятно, знаете, что я учусь въ техникумѣ?
— Н-да... знаю, — столь же иронически сказалъ Успенскій.
— Техникумъ, конечно, халтурный. Тамъ, вы знаете, одни урки сидятъ. Очень романтическій народъ. Въ общемъ тамъ по вашему адресу написаны цѣлыя баллады. То-есть не записаны, а такъ, сочинены. Записываю ихъ я.
— Вы говорите, цѣлыя баллады?
— И баллады, и поэмы, и частушки — все, что хотите.
— Очень интересно, — сказалъ Успенскій. — Такъ они у васъ записаны? Можете вы ихъ мнѣ прочесть?
— Могу. Только они у меня въ баракѣ.
— И на какого чорта вы живете въ баракѣ? — повернулся ко мнѣ Успенскій, — я же предлагалъ вамъ перебраться въ общежитіе Вохра.
Общежитіе Вохра меня ни въ какой степени не устраивало.
— Я думаю на Вичку перебраться.
— А вы наизусть ничего изъ этихъ балладъ не помните?
Юра кое-что продекламировалъ: частушки — почти непереводимыя на обычный русскій языкъ и непечатныя абсолютно.
— Да, способные тамъ люди есть, — сказалъ Успенскій. — А поразстрѣливать придется почти всѣхъ, ничего не подѣлаешь.
