Отъ разговора о разстрѣлахъ я предпочелъ уклониться.
— Вы говорили, что знали моего брата въ Соловкахъ. Вы и тамъ служили?
— Да, примѣрно такъ же, какъ служите теперь вы.
— Были заключеннымъ? — изумился я.
— Да, на десять лѣтъ. И какъ видите — ничего. Можете мнѣ повѣрить, лѣтъ черезъ пять и вы карьеру сдѣлаете.
Я собрался было отвѣтить, какъ въ свое время отвѣтилъ Якименкѣ: меня-де и московская карьера не интересовала, а о лагерной и говорить ничего. Но сообразилъ, что это было бы неумѣстно.
— Эй, Грищукъ, — вдругъ заоралъ Успенскій.
Одинъ изъ тѣлохранителей вбѣжалъ на мостикъ.
— Окрошку со льдомъ, порцій пять. Коньяку со льдомъ — литръ. Три стопки. Живо.
— Я не пью, — сказалъ Юра.
— Ну, и не надо. Вы еще маленькій, вамъ еще сладенькаго. Шоколаду хотите?
— Хочу.
И вотъ сидимъ мы съ Успенскимъ, всѣ трое въ голомъ видѣ, среди бѣлаго дня и всякой партійно-чекистской публики и пьемъ коньякъ. Все это было неприличнымъ даже и по чекистскимъ масштабамъ, но Успенскому, при его власти, на всякія приличія было плевать. Успенскій доказываетъ мнѣ, что для умнаго человѣка нигдѣ нѣтъ такого карьернаго простора, какъ въ лагерѣ. Здѣсь все очень просто: нужно быть толковымъ человѣкомъ и не останавливаться рѣшительно ни передъ чѣмъ. Эта тема начинаетъ вызывать у меня легкіе позывы къ тошнотѣ.
— Да, а насчетъ вашего брата. Гдѣ онъ сейчасъ?
— По сосѣдству. Въ Свирьлагѣ.
— Статьи, срокъ?
— Тѣ же, что и у меня.
— Обязательно заберу его сюда. Какого ему тамъ чорта. Это я черезъ ГУЛАГ устрою въ два счета... А окрошка хороша.
Тѣлохранители сидятъ подъ палящимъ солнцемъ на пескѣ, шагахъ въ пятнадцати отъ насъ. Ближе не подсѣлъ никто. Мѣстный предводитель дворянства, въ пиджакѣ и при галстухѣ, цѣдитъ пиво, обливается потомъ. Розетка его "Краснаго Знамени" багровѣетъ, какъ сгустокъ крови, пролитой имъ — и собственной, и чужой, и предводитель дворянства чувствуетъ, что кровь эта была пролита зря...
Какъ бы ни былъ халтуренъ самый замыселъ спартакіады, мнѣ время отъ времени приходилось демонстрировать Успенскому и прочимъ чинамъ ходъ нашей работы и "наши достиженія". Поэтому, помимо публики, попавшей на Вичку по мотивамъ, ничего общаго со спортомъ не имѣющимъ, туда же было собрано сорокъ два человѣка всякой спортивной молодежи. Для показа Успенскому провели два футбольныхъ мачта — неплохо играли — и одно "отборочное" легкоатлетическое соревнованіе. Секундомѣры были собственные, рулетокъ никто не провѣрялъ, дисковъ и прочаго никто не взвѣшивалъ — кромѣ, разумѣется, меня — такъ что за "достиженіями" остановки не было. И я имѣлъ, такъ сказать, юридическое право сказать Успенскому:
— Ну вотъ, видите, я вамъ говорилъ. Еще мѣсяцъ подтренируемся — такъ только держись...
Моимъ талантамъ Успенскій воздалъ должную похвалу.
___
Домъ на Вичкѣ наполнился самой разнообразной публикой: какая-то помѣсь спортивнаго клуба съ бандой холливудскихъ статистовъ. Профессоръ, о которомъ я разсказывалъ въ предыдущей главѣ, какъ-то уловилъ меня у рѣчки и сказалъ:
— Послушайте, если ужъ вы взяли на себя роль благодѣтеля лагернаго человѣчества, такъ давайте ужъ до конца. Переведите меня въ какое-нибудь зданіе, силъ нѣтъ, круглыя сутки — галдежъ.
Галдежъ стоялъ, дѣйствительно, круглыя сутки. Я ходилъ по Вичкѣ — и завидовалъ. Только что — и то не надолго — вырвались ребята изъ каторги, только что перешли съ голодной "пайки" на бифштексы (кормили и бифштексами — въ Москвѣ, на волѣ, бифштексъ невиданное дѣло) — и вотъ, міръ для нихъ уже полонъ радости, оптимизма, бодрости и энергіи. Здѣсь были и русскіе, и узбеки, и татары, и евреи, и Богъ знаетъ, кто еще. Былъ молчаливый бѣгунъ на длинныя дистанціи, который именовалъ себя афганскимъ басмачемъ, былъ какой-то по подданству англичанинъ, по происхожденію сиріецъ, по національности еврей, а по прозвищу Чумбурбаба. Росту и силы онъ былъ необычайной, и голосъ у него былъ, какъ труба іерихонская. Знаменитъ онъ былъ тѣмъ, что два раза пытался бѣжать изъ Соловковъ, могъ играть одинъ противъ цѣлой волейбольной команды и иногда и выигрывалъ. Его жизнерадостный рыкъ гремѣлъ по всей Вичкѣ.
Чумбурбабу разыгрывала вся моя "малолѣтняя колонія" и на всѣхъ онъ весело огрызался.
Все это играло въ футболъ, прыгало, бѣгало, грѣлось на солнцѣ и галдѣло. Болѣе солидную часть колоніи пришлось устроить отдѣльно: такой марки не могли выдержать даже лагерныя бухгалтерши... Мы съ Юрой думали было перебраться на жительство на Вичку, но по ходу лагерныхъ дѣлъ нашъ побѣгъ оттуда могъ бы очень непріятно отозваться на всей этой компаніи. Поэтому мы остались въ баракѣ. Но на Вичку я ходилъ ежедневно и пытался наводить тамъ нѣкоторые порядки. Порядковъ особенныхъ, впрочемъ, не вышло, да и незачѣмъ было ихъ создавать. Постепенно у меня, а въ особенности у Юры, образовался небольшой кружокъ "своихъ ребятъ".
