Я старался разобраться въ новомъ для меня мірѣ лагерной молодежи и, разобравшись, увидалъ, что отъ молодежи на волѣ она отличается только однимъ: полнымъ отсутствіемъ какихъ бы то ни было совѣтскихъ энтузіастовъ — на волѣ они еще есть. Можно было бы сказать, что здѣсь собрались сливки антисовѣтской молодежи — если бы настоящія сливки не были на томъ свѣтѣ и на Соловкахъ. Такимъ образомъ, настроенія этой группы не были характерны для всей совѣтской молодежи — но они были характерны все же для 60-70 процентовъ ея. Разумѣется, что о какой-либо точности такой "статистики" и говорить не приходится, но, во всякомъ случаѣ, рѣзко антисовѣтски настроенная молодежь преобладала подавляюще и на волѣ, а ужъ о лагерѣ и говорить нечего.
Сидѣла вся эта публика почти исключительно по статьямъ о террорѣ и сроки имѣла стандартные: по десять лѣтъ. Въ примѣненіи къ террористическимъ статьямъ приговора это означало то, что на волю имъ вообще не выйти никогда: послѣ лагеря — будетъ высылка или тотъ, весьма малоизвѣстный заграницѣ родъ ссылки, который именуется вольнонаемной лагерной службой: вы вашъ срокъ закончили, никуда изъ лагеря васъ не выпускаютъ, но вы получаете право жить не въ баракѣ, а на частной квартирѣ и получаете въ мѣсяцъ не 3 рубля 80 копѣекъ, какъ получаетъ лѣсорубъ, не 15-20 рублей, какъ получаетъ бухгалтеръ, и даже не 70-80 рублей, какъ получалъ я, а напримѣръ, 300-400, но никуда изъ лагеря вы уѣхать не можете. Человѣкъ, уже разъ попавшій въ хозяйственную машину ГПУ, вообще почти не имѣетъ никакихъ шансовъ выбраться изъ нея, человѣкъ, попавшій по террористическимъ дѣламъ, — и тѣмъ болѣе.
Въ виду всего этого, лагерная молодежь вела себя по отношенію къ администраціи весьма независимо и, я бы сказалъ, вызывающе. Видъ у нея при разговорахъ съ какимъ-нибудь начальникомъ колонны или лагернаго пункта былъ приблизительно такой: "Что ужъ тамъ дальше будетъ — это плевать, а пока что — я ужъ тебѣ морду набью". Психологія, такъ сказать, "отчаянности"...
Били довольно часто и довольно основательно. За это, конечно, сажали въ ШИЗО, иногда — рѣдко — даже и разстрѣливали (публика квалифицированная и нужная), но все же администрація всякихъ ранговъ предпочитала съ этимъ молоднякомъ не связываться, обходила сторонкой...
Я, конечно, зналъ, что товарищъ Подмоклый среди всей этой публики имѣетъ какихъ-то своихъ сексотовъ, но никакъ не могъ себѣ представить — кто именно изъ всѣхъ моихъ футболистовъ и прочихъ, подобранныхъ лично мной — могъ бы пойти на такое занятіе. Затесался было какой-то парень, присужденный къ пяти годамъ за превышеніе власти. Какъ оказалось впослѣдствіи, это превышеніе выразилось въ "незаконномъ убійствѣ" двухъ арестованныхъ — парень былъ сельскимъ милиціонеромъ. Объ этомъ убійствѣ онъ проболтался самъ, и ему на ближайшей футбольной тренировкѣ сломали ногу. Подмоклый вызвалъ меня въ третью часть и упорно допрашивалъ: что это, несчастная случайность или "заранѣе обдуманное намѣреніе"?
Подмоклому было доказано, что о заранѣе обдуманномъ намѣреніи и говорить нечего: я самъ руководилъ тренировкой и видалъ, какъ все это случилось. Подмоклый смотрѣлъ на меня непріязненно и подозрительно, впрочемъ, онъ, какъ всегда по утрамъ, переживалъ міровую скорбь похмѣлья. Выпытывалъ, что тамъ за народъ собрался у меня на Вичкѣ, о чемъ они разговариваютъ и какія имѣются "политическія настроенія". Я сказалъ:
— Чего вы ко мнѣ пристаете, у васъ вѣдь тамъ свои стукачи есть — у нихъ и спрашивайте.
— Стукачи, конечно есть, а я хочу отъ васъ подтвержденіе имѣть...
Я понялъ, что парнишка съ превышеніемъ власти былъ его единственнымъ стукачемъ: Вичка была организована столь стремительно, что третья часть не успѣла командировать туда своихъ людей, да и командировать было трудно: подбиралъ кандидатовъ лично я.
Разговоръ съ Подмоклымъ принялъ чрезвычайно дипломатическій характеръ. Подмоклый крутилъ, крутилъ, ходилъ кругомъ да около, рекомендовалъ мнѣ какихъ-то замѣчательныхъ форвардовъ, которые у него имѣлись въ оперативномъ отдѣлѣ. Я сказалъ:
— Давайте — посмотримъ, что это за игроки: если дѣйствительно хорошіе — я ихъ приму.
Подмоклый опять начиналъ крутить — и я поставилъ вопросъ прямо:
— Вамъ нужно на Вичкѣ своихъ людей имѣть — съ этого бы и начинали.
— А что вы изъ себя наивняка крутите — что, не понимаете вы, о чемъ разговоръ идетъ?
Положеніе создалось невеселое. Отказываться прямо — было невозможно технически. Принять кандидатовъ Подмоклаго и не предупредить о нихъ моихъ спортсменовъ — было невозможно психически. Принять и предупредить — это значило бы, что этимъ кандидатамъ на первыхъ же тренировкахъ поломаютъ кости, какъ поломали бывшему милиціонеру, — и отвѣчать пришлось бы мнѣ. Я сказалъ Подмоклому, что я ничего противъ его кандидатовъ не имѣю, но что, если они не такіе ужъ хорошіе игроки, какъ объ этомъ повѣствуетъ Подмоклый, то остальные физкультурники поймутъ сразу, что на Вичку эти кандидаты попали не по своимъ спортивнымъ заслугамъ, — слѣдовательно, ни за какія послѣдствія я не ручаюсь и не отвѣчаю.
