— Хотѣлъ бы я посмотрѣть, какъ это можно не дать взятки! У насъ договоръ съ военвѣдомъ, мы ему сдаемъ поясные ремни. А сырье мы получаемъ отъ какой-то тамъ заготкожи. Если я не дамъ взятки заготкожѣ, такъ я не буду имѣть сырья, такъ я не сдамъ ремней, такъ меня посадятъ за срывъ договора. Если я куплю сырье на подпольномъ рынкѣ, такъ меня посадятъ за спекуляцію. Если я дамъ взятку заготкожѣ, такъ меня или рано, или поздно посадятъ за взятку: словомъ, вы бьетесь, какъ рыба головой объ ледъ... Ну, опять посадили. Такъ я уже, знаете, и не отпирался: ну да, и заводъ былъ, и въ Курганѣ сидѣлъ, и въ Новороссійскѣ сидѣлъ, и заготкожѣ давалъ. "Такъ вы мнѣ скажите, товарищъ слѣдователь, такъ что бы вы на моемъ мѣстѣ сдѣлали?" "На вашемъ мѣстѣ я бы давно издохъ". "Ну, и я издохну — развѣ же такъ можно жить?"
Принимая во вниманіе чистосердечное раскаяніе, посадили на два года. Отсидѣлъ. Вынырнулъ въ Питерѣ: какой-то кузенъ оказался начальникомъ кронштадской милиціи ("вотъ эти крали, такъ, вы знаете, просто ужасъ!") Кузенъ какъ-то устроилъ ему право проживанія въ Питерѣ. Данцигеръ открылъ галстучное производство: собиралъ всякіе обрывки, мастерилъ галстуки и продавалъ ихъ на базарѣ — работалъ въ единоличномъ порядкѣ и никакихъ дѣлъ съ государственными учрежденіями не имѣлъ... "Я ужъ обжигался, обжигался, хватитъ — ни къ какимъ заготкожамъ и на порогъ не подойду"... Выписалъ семью. Оказывается, была и семья, оставалась на Уралѣ: дочь померла съ голоду, сынъ исчезъ въ безпризорники — пріѣхали жена и тесть.
Стали работать втроемъ. Поработали года полтора. Кое-что скопили. Пришло ГПУ и сказало — пожалуйте. Пожаловали. Уговаривали долго и краснорѣчиво, даже со слезой. Не помогло. Посадили. Держали по три дня въ парилкѣ, по три дня въ холодилкѣ. Время отъ времени выводили всѣхъ въ корридоръ, и какой-то чинъ произносилъ рѣчи. Рѣчи были изысканны и весьма разнообразны. Взывали и къ гражданскимъ доблестямъ, и къ инстинкту самосохраненія, и къ родительской любви, и къ супружеской ревности. Мужьямъ говорили: "ну, для кого вы свое золото держите? Для жены? Такъ вотъ что она дѣлаетъ". Демонстрировались документы объ измѣнахъ женъ, даже и фотографіи, снятыя, такъ сказать, en flagrant de'lit.
Втянувъ голову въ плечи, какъ будто кто-то занесъ надъ ними дубину, и глядя на меня навѣкъ перепуганными глазами, Данцигеръ разсказывалъ, какъ въ этихъ парилкахъ и холодилкахъ люди падали. Самъ онъ — крѣпкій мужикъ (биндюгъ, какъ говаривалъ Фомко), держался долго. Распухли ноги, раздулись вены, узлы лопнули въ язвы, кости рукъ скрючило ревматизмомъ. Потомъ — вотъ повезло, потерялъ сознаніе.
— Ну, знаете, — вздохнулъ Фомко, — чортъ съ ними съ деньгами — я бы отдалъ.
— Вы бы отдали? Пусть они мнѣ всѣ зубы вырывали бы — не отдалъ бы. Вы думаете, что если я — еврей, такъ я за деньги больше, чѣмъ за жизнь, держусь? Такъ мнѣ, вы знаете, на деньги наплевать — что деньги? — заработалъ и проработалъ, — а что-бъ мои деньги на ихъ дѣтяхъ язвами выросли!... За что они меня пятнадцать лѣтъ, какъ собаку, травятъ? За что моя дочка померла? За что мой сынъ? — я же не знаю даже-жъ гдѣ онъ и живой ли онъ? Такъ что-бъ я имъ на это еще свои деньги давалъ?..
— Такъ и не отдали?
— Что значитъ не отдалъ. Ну, я не отдалъ, такъ они и жену и тестя взяли...
— А много денегъ было?
— А стыдно и говорить: двѣ десятки, восемь долларовъ и обручальное кольцо — не мое, мое давно сняли — а жены...
— Ну и ну, — сказалъ Фомко...
— Значитъ, всего рублей на пятьдесятъ золотомъ, — сказалъ я.
— Пятьдесятъ рублей? Вы говорите, за пятьдесятъ рублей. А мои пятнадцать лѣтъ жизни, а мои дѣти — это вамъ пятьдесятъ рублей? А мои ноги — это вамъ тоже пятьдесятъ рублей? Вы посмотрите, — старикъ засучилъ штаны, — голени были обвязаны грязными тряпками, сквозь тряпки, просачивался гной...
— Вы видите? — жилистыя руки старика поднялись вверхъ. — Если есть Богъ — все равно, еврейскій Богъ, христіанскій Богъ, — пусть разобьетъ о камни ихъ дѣтей, пусть дѣти ихъ и дѣти ихъ дѣтей, пусть они будутъ въ язвахъ, какъ мои ноги, пусть...
Отъ минскаго кожевника вѣяло библейской жутью. Фомко пугливо отодвинулся отъ его проклинающикъ рукъ и поблѣднѣлъ. Я думалъ о томъ, какъ мало помогаютъ эти проклятія — милліоны и сотни милліоновъ проклятій... Старикъ глухо рыдалъ, уткнувшись лицомъ въ столъ моего кабинета, — а Фомко стоялъ блѣдный, растерянный и придавленный...
