Въ концѣ іюня мѣсяца 1934 года я находился, такъ сказать, на высотахъ своего ББКовскаго величія и на этихъ высотахъ я сидѣлъ прочно. Спартакіада уже была разрекламирована въ "Перековкѣ". Въ Москву уже были посланы статьи для спортивныхъ журналовъ, для "Извѣстій", для ТАССа и нѣкоторыя "указанія" для газетъ братскихъ компартій. Братскія компартіи такія "указанія" выполняютъ безо всякихъ разговоровъ. Словомъ, хотя прочныхъ высотъ въ совѣтской райской жизни вообще не существуетъ, но, въ частности, въ данномъ случаѣ, нужны были какія-нибудь совсѣмъ ужъ стихійныя обстоятельства, чтобы снова низвергнуть меня въ лагерные низы.
Отчасти оттого, что вся эта халтура мнѣ надоѣла, отчасти повинуясь своимъ газетнымъ инстинктамъ, я рѣшилъ поѣздить по лагерю и посмотрѣть, что гдѣ дѣлается. Оффиціальный предлогъ — болѣе, чѣмъ удовлетворителенъ: нужно объѣздить крупнѣйшія отдѣленія, что-то тамъ проинструктировать и кого-то тамъ подобрать въ дополненіе къ моимъ вичкинскимъ командамъ. Командировка была выписана на Повѣнецъ, Водораздѣлъ, Сегежу, Кемь, Мурманскъ.
Когда Корзунъ узналъ, что я буду и на Водораздѣлѣ, онъ попросилъ меня заѣхать и въ лагерную колонію безпризорниковъ, куда въ свое время онъ собирался посылать меня въ качествѣ инструктора. Что мнѣ тамъ надо было дѣлать — осталось нѣсколько невыясненнымъ.
— У насъ тамъ второе Болшево! — сказалъ Корзунъ.
Первое Болшево я зналъ довольно хорошо. Юра зналъ еще лучше, ибо работалъ тамъ по подготовкѣ Горьковскаго сценарія о "перековкѣ безпризорниковъ". Болшево — это въ высокой степени образцово-показательная подмосковная колонія безпризорниковъ или, точнѣе, бывшихъ уголовниковъ, куда въ обязательномъ порядкѣ таскаютъ всѣхъ туриствующихъ иностранцевъ и демонстрируютъ имъ чудеса совѣтской педагогики и ловкость совѣтскихъ рукъ. Иностранцы приходятъ въ состояніе восторга — тихаго или бурнаго — въ зависимости отъ темперамента. Бернардъ Шоу пришелъ въ состояніе — бурнаго. Въ книгѣ почетныхъ посѣтителей фигурируютъ такія образчики огненнаго энтузіазма, которымъ и блаженной памяти Марковичъ позавидовалъ бы. Нашелся только одинъ прозаически настроенный американецъ, если не ошибаюсь, проф. Дьюи, который поставилъ нескромный и непочтительный вопросъ: насколько цѣлесообразно ставить преступниковъ въ такія условія, который совершенно недоступны честнымъ гражданамъ страны.
Условія, дѣйствительно, были недоступны. "Колонисты" работали въ мастерскихъ, вырабатывавшихъ спортивный матеріалъ для Динамо, и оплачивались спеціальными бонами — былъ въ тѣ времена такой спеціальный ГПУ-скій, "внутренняго хожденія", рубль, цѣнностью приблизительно равный — торгсинскому. Ставки же колебались отъ 50 до 250 рублей въ мѣсяцъ. Изъ "честныхъ гражданъ" такихъ денегъ не получалъ никто... Фактическая заработная плата средняго инженера была разъ въ пять-десять ниже фактической заработной платы бывшаго убійцы.
Были прекрасныя общежитія. Новобрачнымъ полагались отдѣльныя комнаты — въ остальной Россіи новобрачнымъ не полагается даже отдѣльнаго угла... Мы съ Юрой философствовали: зачѣмъ дѣлать научную или техническую карьеру, зачѣмъ писать или изобрѣтать — не проще ли устроить двѣ-три основательныхъ кражи (только не "священной соціалистической собственности"), или два-три убійства (только не политическихъ), потомъ должнымъ образомъ покаяться и перековаться — и покаяніе, и перековка должны, конечно, стоятъ "на уровнѣ самой современной техники" — потомъ пронырнуть себѣ въ Болшево: не житье, а маслянница...
На перековку "колонисты" были натасканы идеально. Во-первыхъ, это — отборъ изъ милліоновъ, во-вторыхъ, отъ добра добра не ищутъ и, въ третьихъ, за побѣгъ изъ Болшева или за "дискредитацію" разстрѣливали безъ никакихъ разговоровъ. Былъ еще одинъ мотивъ, о которомъ нѣсколько меланхолически сообщилъ одинъ изъ воспитателей колоніи: красть, въ сущности, нечего и негдѣ — ну, что теперь на волѣ украдешь?
Это, значитъ, было "первое Болшево". Стоило посмотрѣть и на второе. Я согласился заѣхать въ колонію.
Отъ Медгоры до Повѣнца нужно ѣхать на автобусѣ, отъ Повѣнца до Водораздѣла — на моторкѣ по знаменитому Бѣломорско-Балтійскому каналу... На автобусъ сажаютъ въ первую очередь командировочныхъ ББК, потомъ остальныхъ командировочныхъ чиномъ повыше — командировочные чиномъ пониже могутъ и подождать. Которое вольное населеніе — можетъ топать, какъ ему угодно. Я начинаю чувствовать, что и концлагерь имѣетъ не одни только шипы, и плотно втискиваюсь въ мягкую кожу сидѣнья. За окномъ какая-то старушка слезно молитъ вохровцевъ:
— Солдатики, голубчики, посадите и меня, ей-Богу, уже третьи сутки здѣсь жду, измаялась вся...
— И чего тебѣ, старая, ѣздить, — философически замѣчаетъ одинъ изъ вохровцевъ. — Сидѣла бы ты, старая, дома, да Богу бы молилась...
— Ничего, мадама, — успокоительно говоритъ другой вохровецъ, — не долго ужъ ждать осталось...
— А что, голубчикъ, еще одна машина будетъ?
— Объ машинѣ — не знаю, а вотъ до смерти — такъ тебѣ, дѣйствительно, не долго ждать осталось.
