— Теперь? — Ленчикъ недоумѣнно воззрился на Юру. — Какое же теперь государство? Ну, земля? Земля есть — чортъ ли съ ней? У насъ теперь не государство, а сидитъ хулиганская банда, какъ знаете, въ деревняхъ бываетъ, собирается десятокъ хулигановъ... Ну не въ томъ дѣло... Второе: вотъ возьмите вы Акульшина — можно сказать, глухой мужикъ, дремучій мужикъ, съ уральскихъ лѣсовъ, такъ вотъ, ежели ему послѣ всего этого о соціализмѣ, да объ революціи начнутъ агитировать — такъ онъ же зубами глотку перерветъ... Теперь, третье: скажемъ, Середа — онъ тамъ когда-то тоже насчетъ революціи возжался (Середа недовольно передернулъ плечами: "ты бы о себѣ говорилъ"). Такъ что-жъ, я и о себѣ скажу то же: думалъ, книжки всякія читалъ, вотъ, значитъ, свернемъ царя, Керенскаго, буржуевъ, хозяевъ — заживемъ!.. Зажили! Нѣтъ, теперь на дурницу у насъ никого не поймаешь. — Ленчикъ посмотрѣлъ на свою ладонь — тамъ еще осталось два неиспользованныхъ пальца. — Да... Словомъ — выпьемъ пока что. А главное, народъ-то поумнѣлъ — вотъ, трахнули по черепу... Теперь ежели хулигановъ этихъ перевѣшаемъ — государство будетъ — во! — Ленчикъ сжалъ руку въ кулакъ и поднялъ вверхъ большой палецъ. — Какъ ужъ оно будетъ, конечно, неизвѣстно, а, чортъ его дери, будетъ! Мы имъ еще покажемъ!
— Кому это, имъ?
— Да — вообще. Что-бъ не зазнавались! Россію, сукины дѣти, дѣлить собрались...
— Да, — сказалъ Мухинъ, уже забывъ о "внукахъ", — да, кое-кому морду набить придется, ничего не подѣлаешь...
— Такъ какъ же вы будете бить морду? — спросилъ Юра. — Съ красной арміей?
Ленчикъ запнулся. "Нѣтъ, это не выйдетъ, тутъ — не по дорогѣ"...
— А это — какъ большевики сдѣлали: они сдѣлали по своему правильно, — академическимъ тономъ пояснилъ Середа, — старую армію развалили, пока тамъ что — нѣмцы Украину пробовали оттяпать.
— Пока тамъ что, — передразнилъ Юра, — ничего хорошаго и не вышло.
— Ну, у нихъ и выйти не можетъ, а у насъ выйдетъ.
Это сказалъ Пиголица — я въ изумленіи обернулся къ нему. Пиголица уже былъ сильно навеселѣ. Его вихры торчали въ разныя стороны, а глаза блестѣли возбужденными искорками — онъ уже забылъ и о Сталинѣ, и о "били — били".
— У кого, это у насъ? — мнѣ вспомнилось о томъ, какъ о "насъ" говорилъ и Хлѣбниковъ.
— Вообще у насъ, у всей Россіи, значитъ. Вы подумайте, полтораста милліоновъ; да если мы всѣ мясомъ навалимся, ну, всѣ, ну, чортъ съ ними, безъ партійцевъ, конечно... А то, вотъ, хочешь учиться, сволочь всякую учатъ, а мнѣ... Или, скажемъ, у насъ въ комсомолѣ — охъ, и способные же ребята есть, я не про себя говорю... Въ комсомолъ полѣзли, чтобы учиться можно было, а ихъ — на хлѣбозаготовки... У меня тамъ одна дѣвочка была, послали... ну, да что и говорить... Безъ печенокъ обратно привезли... — По веснусчатому лицу Пиголицы покатились слезы. Юра быстро и ловко подсунулъ четвертую бутылку подъ чей-то тюфякъ, я одобрительно кивнулъ ему головой: хватитъ. Пиголица опустился за столъ, уткнулъ голову на руки, и плечи его стали вздрагивать. Мухинъ посмотрѣлъ на Пиголицу, потомъ на таинственныя манипуляціи Юры: "что-жъ это вы, молодой человѣкъ"... Я наступилъ Мухину на ногу и показалъ головой на Пиголицу... Мухинъ кивнулъ поддакивающе. Ленчикъ обѣжалъ кругомъ стола и сталъ трясти Пиголицу за плечи.
— Да брось ты, Саша, ну, померла, мало ли народу померло этакъ, ничего — пройдетъ, забудется...
Пиголица поднялъ свое заплаканное лицо — и удивилъ меня еще разъ:
— Нѣтъ — это имъ, братъ, не забудется... Ужъ это, мать ихъ... не забудется...
Когда я составлялъ планы питанія моихъ физкультурниковъ, я исходилъ изъ расчета на упорный и длительный торгъ: сперва съ Успенскимъ, потомъ съ Неймайеромъ, начальникомъ снабженія — Успенскій будетъ урѣзывать планы, Неймайеръ будетъ урѣзывать выдачи. Но, къ моему изумленію, Успенскій утвердилъ мои планы безо всякаго торга.
— Да, такъ не плохо. Ребятъ нужно не только кормить, а и откармливать.
И надписалъ:
"Тов. Неймайеру. Выдавать за счетъ особыхъ фондовъ ГПУ."
А раскладка питанія была доведена до 8000 калорій въ день! Эти калоріи составлялись изъ мяса, масла, молока, яицъ, ветчины и прочаго. Неймайеръ только спросилъ: въ какой степени можно будетъ замѣнять, напримѣръ, мясо рыбой... "Какой рыбой?" Ну, скажемъ, осетриной. На осетрину я согласился.
Впослѣдствіи я не разъ задавалъ себѣ вопросъ: какимъ это образомъ я могъ представить, что всѣхъ этихъ благъ не будутъ разворовывать: у меня-то, дескать, ужъ не украдутъ... И вообще, насколько въ Совѣтской Россіи возможна такая постановка дѣла, при которой не воровали бы... Воровать начали сразу.
