Я прошелъ за ограду лагеря и только тамъ понялъ, въ чемъ заключалась тайна проницательности этого оперативника: у меня не было голоднаго лица, слѣдовательно, я былъ своимъ. Я понялъ еще одну вещь: что, собственно говоря, лагеря, какъ такового, я еще не видалъ — если не считать девятнадцатаго квартала. Я не рубилъ дровъ, не копалъ песку, не вбивалъ свай въ бѣломорско-балтійскую игрушку товарища Сталина. Съ первыхъ же дней мы всѣ трое вылѣзли, такъ сказать, на лагерную поверхность. И, кромѣ того, Подпорожье было новымъ съ иголочки и сверхударнымъ отдѣленіемъ, Медгора же была столицей, а вотъ здѣсь, въ Водораздѣлѣ, — просто лагерь — лагерь не ударный, не новый и не столичный. Покосившіеся и почернѣлые бараки, крытые парусиной, корой, какими-то заплатами изъ толя, жести и, Богъ знаетъ, чего еще. Еле вылѣзающія изъ-подъ земли землянки, крытыя дерномъ. Понурые, землисто-блѣдные люди, которые не то, чтобы ходили, а волокли свои ноги. На людяхъ — несусвѣтимая рвань — большей частью собственная, а не казенная. Какой-то довольно интеллигентнаго вида мужчина въ чемъ-то вродѣ довоенной дамской жакетки — какъ она сюда попала? Вѣроятно, писалъ домой — пришлите хоть что-нибудь, замерзаю, — вотъ и прислали то, что на днѣ семейственнаго сундука еще осталось послѣ раскулачиваній и грабежей за полной ненадобностью властямъ предержащимъ... Большинство лагерниковъ — въ лаптяхъ. У нѣкоторыхъ — еще проще: йоги обернуты какими-то тряпками и обвязаны мочальными жгутами...
Я поймалъ себя на томъ, что, глядя на все это, я самъ сталъ не идти, а тоже волочить ноги... Нѣтъ, дальше я не поѣду. Ни въ Сегежу, ни въ Кемь, ни даже въ Мурманскъ — къ чертовой матери... Мало ли я видалъ гнусности на своемъ вѣку — на сто нормальныхъ жизней хватило бы. И на мою хватитъ... Что-то было засасывающее, угнетающее въ этомъ пейзажѣ голода, нищеты и забитости... Медгора показалась домомъ — уютнымъ и своимъ... Все въ мірѣ относительно.
Въ штабѣ я разыскалъ начальника лагпункта — желчнаго, взъерошеннаго и очумѣлаго маленькаго человѣчка, который сразу далъ мнѣ понять, что ни на копѣйку не вѣритъ въ то, что я пріѣхалъ въ это полукладбище съ цѣлью выискивать среди этихъ полуживыхъ людей чемпіоновъ для моей спартакіады. Тонъ у начальника лагпункта былъ почтительный и чуть-чуть иронически: знаемъ мы васъ — на соломѣ не проведете, знаемъ, какія у васъ въ самомъ дѣлѣ порученія.
Настаивать на спортивныхъ цѣляхъ моей поѣздки было бы слишкомъ глупо... Мы обмѣнялись многозначительными взглядами. Начальникъ какъ-то передернулъ плечами: "да еще, вы понимаете, послѣ здѣшняго возстанія..."
О возстаніи я не слыхалъ ничего — даромъ, что находился въ самыхъ лагерныхъ верхахъ. Но этого нельзя было показывать: если бы я показалъ, что о возстаніи я ничего не знаю, я этимъ самымъ отдѣлилъ бы себя отъ привиллегированной категоріи "своихъ людей". Я издалъ нѣсколько невразумительно сочувственныхъ фразъ. Начальнику лагпункта не то хотѣлось подѣлиться хоть съ кѣмъ-нибудь, не то показалось цѣлесообразнымъ подчеркнуть передо мною, "центральнымъ работникомъ", сложность и тяжесть своего положенія. Выяснилось: три недѣли тому назадъ на лагпунктѣ вспыхнуло возстаніе. Изрубили Вохръ, разорвали въ клочки начальника лагпункта, — предшественника моего собесѣдника — и двинулись на Повѣнецъ. Стоявшій въ Повѣнцѣ 51-й стрѣлковый полкъ войскъ ОГПУ загналъ возставшихъ въ болото, гдѣ большая часть ихъ и погибла. Оставшихся и сдавшихся въ плѣнъ водворили на прежнее мѣсто; кое-кого разстрѣляли, кое-кого угнали дальше на сѣверъ, сюда же перебросили людей изъ Сегежи и Кеми. Начальникъ лагпункта не питалъ никакихъ иллюзій: ухлопаютъ и его, можетъ быть, и не въ порядкѣ возстанія, а такъ, просто изъ-за угла.
— Такъ что, вы понимаете, товарищъ, какая наша положенія. Положенія критическая и даже, правду говоря, вовсе хрѣновая... Ходятъ эти мужики, а что они думаютъ — всѣмъ извѣстно... Которые — такъ тѣ еще въ лѣсу оставшись. Напали на лѣсорубочную бригаду, охрану зарубили и съѣли...
— То-есть, какъ такъ съѣли?
— Да такъ, просто. Порѣзали на куски и съ собою забрали... А потомъ наши патрули по слѣду шли — нашли кострище, да кости. Что имъ больше въ лѣсу ѣсть-то?
Такъ, значитъ... Такъ... Общественное питаніе въ странѣ строящагося соціализма... Дожили, о, Господи... Нѣтъ, нужно обратно въ Медгору... Тамъ хоть людей не ѣдятъ...
Я пообѣдалъ въ вольнонаемной столовой, попытался было походить по лагпункту, но не выдержалъ... Дѣваться было рѣшительно некуда. Узналъ, что моторка идетъ назадъ въ три часа утра. Что дѣлать съ собою въ эти оставшіеся пятнадцать часовъ?
Мои размышленія прервалъ начальникъ лагпункта, проходившій мимо.
— А то поѣхали бы на участокъ, какъ у насъ тамъ лѣсныя работы идутъ...
Это была неплохая идея. Но на чемъ поѣхать? Оказывается, начальникъ можетъ дать мнѣ верховую лошадь. Верхомъ ѣздить я не умѣю, но до участка — что-то восемь верстъ — какъ-нибудь доѣду.
