Было около шести часовъ вечера. До отхода моторки на югъ оставалось еще девять часовъ, но не было силъ оставаться на лагпунктѣ. Я взялъ свой рюкзакъ и пошелъ на пристань. Огромная площадь была пуста по-прежнему, въ загонѣ не было ни щепочки. Пронизывающій вѣтеръ развѣвалъ по вѣтру привѣшанныя на тріумфальныхъ аркахъ красныя полотнища. Съ этихъ полотнищъ на занесенную пескомъ безлюдную площадь и на мелкую рябь мертваго затона изливался энтузіазмъ лозунговъ о строительствѣ, о перековкѣ и о чекистскихъ методахъ труда...
Широкая дамба-плотина шла къ шлюзамъ. У берега дамбу уже подмыли подпочвенныя воды, гигантскіе ряжи выперлись и покосились, дорога, проложенная по верху дамбы, осѣла ямами и промоинами... Я пошелъ на шлюзы. Сонный "каналохранникъ" бокомъ посмотрѣлъ на меня изъ окна своей караулки, но не сказалъ ничего... У шлюзныхъ воротъ стояла будочка съ механизмами, но въ будочкѣ не было никого. Сквозь щели въ шлюзныхъ воротахъ звонко лились струйки воды. Отъ шлюзовъ дальше къ сѣверу шло все то же полотно канала, мѣстами прибрежныя болотца переливались черезъ края набережной и намывали у берега кучки облицовочныхъ булыжниковъ... И это у самаго Водораздѣла! Что же дѣлается дальше на сѣверѣ? Видно было, что каналъ уже умиралъ. Не успѣли затухнуть огненные языки энтузіазма, не успѣли еще догнить въ карельскихъ трясинахъ "передовики чекистскихъ методовъ труда", возможно даже, что послѣдніе эшелоны "бѣломорстроевцевъ" не успѣли еще доѣхать до БАМа — а здѣсь уже началось запустѣніе и умираніе...
И мнѣ показалось: вотъ если стать спиной къ сѣверу, то впереди окажется почти вся Россія: "отъ хладныхъ финскихъ скалъ", отъ Кремля, превращеннаго въ укрѣпленный замокъ средневѣковыхъ завоевателей, и дальше — до Днѣпростроя, Криворожья, Донбасса, до прокладки шоссе надъ стремнинами Ингуна (Сванетія), оросительныхъ работъ на Чуй-Вахшѣ, и еще дальше — по Турксибу на Караганду, Магнитогорскъ — всюду энтузіазмъ, стройка, темпы, "выполненіе и перевыполненіе" — и потомъ надо всѣмъ этимъ мертвое молчаніе.
Одинъ изъ моихъ многочисленныхъ и весьма разнообразныхъ пріятелей, передовикъ "Извѣстій", отстаивалъ такую точку зрѣнія: власть грабить насъ до копѣйки, изъ каждаго ограбленнаго рубля девяносто копѣекъ пропадаетъ впустую, но на гривенникъ власть все-таки что-то строитъ. Тогда — это было въ 1930 году — насчетъ гривенника я не спорилъ: да, на гривенникъ, можетъ быть, и остается. Сейчасъ, въ 1934 году, да еще на Бѣломорско-Балтійскомъ каналѣ, я усумнился даже и насчетъ гривенника. Больше того, — этотъ гривенникъ правильнѣе брать со знакомъ минусъ: Бѣломорско-Балтійскій каналъ точно такъ же, какъ Турксибъ, какъ сталинградскій тракторный, какъ многое другое, это пока не пріобрѣтеніе для страны, это — дальнѣйшая потеря крови на поддержаніе ненужныхъ гигантовъ и на продолженіе ненужныхъ производствъ. Сколько еще денегъ и жизней будетъ сосать этотъ заваливающійся каналъ?
Вечерѣло. Я пошелъ къ пристани. Тамъ не было никого. Я улегся на пескѣ, досталъ изъ рюкзака одѣяло, прикрылся имъ и постарался вздремнуть. Но сырой и холодный вѣтеръ съ сѣверо-востока, съ затона, холодилъ ноги и спину, забирался въ мельчайшія щели одежды. Я сдѣлалъ такъ, какъ дѣлаютъ на пляжахъ, — нагребъ на себя песку, согрѣлся и уснулъ.
Проснулся я отъ грубаго оклика. На блѣдно-зеленомъ фонѣ ночного неба вырисовывались фигуры трехъ вохровцевъ съ винтовками на изготовку. Въ рукахъ у одного былъ керосиновый фонарикъ.
— А ну, какого чорта ты тутъ разлегся?
Я молча досталъ свое командировочное удостовѣреніе и протянулъ его ближайшему вохровцу. "Мандатъ" на поѣздку до Мурманска и подпись Успенскаго умягчили вохровскій тонъ:
— Такъ чего же вы, товарищъ, тутъ легли, пошли бы въ гостиницу...
— Какую гостиницу?
— Да вотъ въ энту, — вохровецъ показалъ на длинное, стометровое зданіе, замыкавшее площадь съ сѣвера.
— Да я моторки жду.
— А когда она еще будетъ, можетъ, завтра, а можетъ, и послѣзавтра. Ну, вамъ тамъ, въ гостиницѣ, скажутъ...
Я поблагодарилъ, стряхнулъ песокъ со своего одѣяла и побрелъ въ гостиницу. Два ряда ея слѣпыхъ и наполовину повыбитыхъ оконъ смотрѣли на площадь сумрачно и негостепріимно. Я долго стучалъ въ дверь. Наконецъ, ко мнѣ вышла какая-то баба въ лагерномъ бушлатѣ.
— Мѣста есть?
— Есть мѣста, есть, одинъ только постоялецъ и живетъ сейчасъ. Я туда васъ и отведу — лампа-то у насъ на всю гостиницу одна.
Баба ввела меня въ большую комнату, въ которой стояло шесть топчановъ, покрытыхъ соломенными матрасами. На одномъ изъ нихъ кто-то спалъ. Чье-то заспанное лицо высунулось изъ подъ одѣяла и опять нырнуло внизъ.
Я, не раздѣваясь, легъ на грязный матрасъ и заснулъ моментально.
Когда я проснулся, моего сосѣда въ комнатѣ уже не было, его вещи — портфель и чемоданъ — лежали еще здѣсь. Изъ корридора слышались хлюпанье воды и сдержанное фырканье. Потомъ, полотенцемъ растирая на ходу грудь и руки, въ комнату вошелъ человѣкъ, въ которомъ я узналъ товарища Королева.
