Первая — это было письмо Бориса. Изъ Свирьскаго лагеря пріѣхалъ нѣкій дядя, разыскалъ меня въ баракѣ, началъ говорить о пятомъ и о десятомъ, оставляя меня въ тревожномъ недоумѣніи относительно смысла и цѣли этихъ нелѣпыхъ разорванныхъ фразъ, ускользающей тематики, безпокойнаго блеска въ глазахъ. Потомъ мы вышли изъ барака на свѣтъ Божій, дядя всмотрѣлся въ меня и облегченно вздохнулъ: "ну, теперь я и безъ документовъ вижу, что вы братъ Бориса Лукьяновича" (мы оба очень похожи другъ на друга, и посторонніе люди насъ часто путаютъ)... Человѣкъ досталъ изъ двойной стѣнки берестовой табакерки маленькую записочку:
— Вы пока прочтите, а я въ сторонкѣ посижу.
Записка была оптимистична и лаконична. Въ ней за обычнымъ письмомъ былъ нашъ старинный, нехитрый, но достаточно остроумный и ни разу чекистами не расшифрованный шифръ. Изъ шифрованной части записки явствовало: дата побѣга остается прежней, никакъ не раньше и не позже. До этой даты оставалось не то восемь, не то девять дней. Измѣнить ее для Бориса уже технически было невозможно — развѣ какая-нибудь ужъ очень счастливая случайность... Изъ разспросовъ выяснилось: Борисъ работаетъ въ качествѣ начальника санитарной части. Это — должность, на которой человѣку нѣтъ покоя ни днемъ, ни ночью: его требуютъ всѣ и во всѣ стороны, и побѣгъ Бориса будетъ обнаруженъ черезъ нѣсколько часовъ; вотъ почему Борисъ такъ настойчиво указываетъ на жесткій срокъ: 12 часовъ дня 28-го іюля. Въ остальномъ у Бориса все въ порядкѣ: сытъ, тренированъ, посылки получаетъ, настроеніе оптимистичное и энергичное.
Уже потомъ, здѣсь, въ Гельсингфорсѣ, я узналъ, какъ и почему Борисъ попалъ изъ Подпорожья въ Лодейное Поле. Изъ его санитарнаго городка для слабосильныхъ, выздоравливающихъ и инвалидовъ ничего не вышло: этотъ городокъ постепенно вовсе перестали кормить; тысячи людей вымерли, остальныхъ куда-то раскассировали; Бориса перевели въ Лодейное Поле — столицу Свирьскаго лагеря ОГПУ... Стало тревожно за Бориса: побѣгъ изъ Лодейнаго Поля былъ значительно труднѣе побѣга изъ Подпорожья: нужно будетъ идти изъ крупнаго лагернаго центра, какъ-то переправиться черезъ Свирь, идти по очень населенной мѣстности, имѣя въ запасѣ очень немного часовъ, свободныхъ отъ преслѣдованія... Это, въ частности, значило, что какой-то планъ Борисомъ уже разработанъ до мельчайшихъ деталей и всякое измѣненіе срока могло бы перевернуть вверхъ дномъ всѣ его планы и всю его подготовку. Что дѣлать?
Мои мучительныя размышленія были прерваны самимъ дневальнымъ.
Какъ-то днемъ я пришелъ въ нашъ баракъ. Онъ былъ абсолютно пусть. Только у дверей сидѣлъ въ понурой своей позѣ нашъ дневальный, онъ посмотрѣлъ на меня совсѣмъ ужъ пронизывающимъ взоромъ. Я даже поежился: вотъ сукинъ сынъ...
Думалъ напиться чаю. Кипятку не было. Я вышелъ изъ барака и спросилъ дневальнаго, когда будетъ кипятокъ.
— Да я сейчасъ сбѣгаю и принесу.
— Да зачѣмъ же вамъ, я самъ могу пойти.
— Нѣтъ, ужъ дозвольте мнѣ, потому какъ и у меня къ вамъ просьба есть.
— Какая просьба?
— Да ужъ я вамъ послѣ...
Дневальный принесъ кипятокъ. Я досталъ изъ нашего "неприкзапа" — неприкосновеннаго запаса для побѣга — два куска сахара. Налили чайку.
Дневальный вдругъ всталъ изъ-за стола, пошелъ къ своимъ нарамъ, что-то поковырялся тамъ и принесъ мнѣ помятое, измазанное письмо въ конвертѣ изъ оберточной бумаги.
— Это — отъ жены моей... А самъ я — неграмотный...
— Никому не показывалъ, совѣстно и показывать... Ну, должно, въ цензурѣ прочли... Такъ я къ вамъ, какъ къ попу, прочитайте, что тутъ есть написанное...
— Такъ чего-же вы стѣсняетесь, если не знаете, что тутъ написано?
— Знать-то, не знаю, а догадка есть. Ужъ вы прочитайте, только что-бъ какъ на исповѣди — никому не говорить.
Прочитать было трудно. Не думаю, чтобы и въ цензурѣ у кого-нибудь хватило терпѣнія прочесть это странное измазанное, съ расплывшимися на ноздреватой бумагѣ каракулями, письмо... Передать его стиль невозможно. Трудно вспомнить этотъ странный переплетъ условностей сельской вѣжливости, деталей колхозной жизни, блестокъ личной трагедіи авторши письма, тревоги за дѣтей, которыя остались при ней, и за дѣтей, которыя поѣхали "кормиться" къ мужу въ концлагерь, и прочаго и прочаго. Положеніе же дѣлъ сводилось къ слѣдующему:
