— Ой, спасибо, родименькій, ой, спасибо, всѣ руки себѣ понадрывали, развѣ бабьей силы хватитъ...
— Тоже — понабирали барахла, камни у тебя тута, что-ли? — сказалъ другой вохровецъ...
— Какіе тута камни, родимый, послѣднее вѣдь позабирали, послѣднее... Скажемъ, горшокъ какой — а безъ него какъ? Всю жизнь работали — а вотъ только и осталось, что на спинѣ вынесли...
— Работали — тоже, — презрительно сказалъ второй вохровецъ. — И за работу-то васъ въ лагерь послали?
Баба встала со своего сундука и протянула вохровцу свою широкую, грубую, мозолистую руку...
— Ты на руку-то посмотри — такія ты у буржуевъ видалъ?...
— Пошла ты къ чертовой матери, — сказалъ вохровецъ, — давай свою скрыню, бери за той конецъ.
— Ой, спасибо, родименькіе, — сказала старушка, — дай вамъ Господи, можетъ твоей матери кто поможетъ — вотъ какъ ты намъ...
Вохровецъ поднялъ сундукъ, запнулся за камень...
— Вотъ, мать его... понатыкали, сволочи, камней. — Онъ со свирѣпою яростью ткнулъ камень сапогомъ и еще разъ неистово выругался.
— О, что ты, родимый, развѣ же такъ про Господа можно?...
— Тутъ, мать его, не то что, Господа, а... Ну, давай, волокемъ, что ли...
Странная и пестрая толпа бабъ и дѣтей — всего человѣкъ въ пятьсотъ, съ криками, воемъ и плачемъ уже начала переливаться съ дамбы на баржу. Плюхнулся въ воду какой-то мѣшокъ, какая-то баба неистовымъ голосомъ звала какую-то затерявшуюся въ толпѣ Маруську, какую-то бабу столкнули со сходней въ воду. Вохровцы — кто угрюмо и молча, кто ругаясь и кляня все на свѣтѣ — то волокли всѣ эти бабьи узлы и сундуки, то стояли истуканами и исподлобья оглядывали этотъ хаосъ ГПУ-скаго полона.
Къ Медвѣжьей Горѣ я подъѣзжалъ съ чувствомъ какой-то безотчетной нервной тревоги. Такъ — по логикѣ — тревожиться какъ будто и нечего, но въ нынѣшней Россіи вообще, а въ концлагерѣ — въ особенности — ощущенье безопасности — это рѣдкій и мимолетный сонъ, развѣваемый первымъ же шумомъ жизни...
Но въ Медвѣжьей Горѣ все было спокойно: и съ моей спартакіадой, и съ моими физкультурниками, и, главное, съ Юрой. Я снова угнѣздился въ баракѣ № 15, и этотъ баракъ, послѣ колоніи безпризорниковъ, послѣ водораздѣльскаго отдѣленія, послѣ ссыльныхъ бабъ у Повѣнца — этотъ баракъ показался этакимъ отчимъ домомъ, куда я, блудный сынъ, возвращаюсь послѣ скитаній по чужому міру.
До побѣга намъ оставалось шестнадцать дней. Юра былъ настроенъ весело и нѣсколько фаталистически. Я былъ настроенъ не очень весело и совсѣмъ ужъ не фаталистически: фатализма у меня вообще нѣтъ ни на копѣйку. Наша судьба будетъ рѣшаться въ зависимости не отъ того, повезетъ или не повезетъ, а въ зависимости отъ того — что мы проворонимъ и чего мы не проворонимъ. Отъ нашихъ собственныхъ усилій зависитъ свести элементъ фатума въ нашемъ побѣгѣ до какой-то quantite' negligeable, до процента, который практически можетъ и не приниматься во вниманіе. На данный моментъ основная опасность заключалась въ томъ, что третій отдѣлъ могъ догадываться о злонамѣренныхъ нашихъ стремленіяхъ покинуть пышные сады соціализма и бѣжать въ безплодныя пустыни буржуазіи. Если такія подозрѣнія у него есть, то здѣсь же, въ нашемъ баракѣ, гдѣ-то совсѣмъ рядомъ съ нами, торчитъ недреманное око какого-нибудь сексота.
Недреманныя очи этой публики никогда особымъ умомъ не блещуетъ, и если я это око расшифрую, то я ужъ какъ-нибудь обойду его. Поэтому наши послѣдніе лагерные дни были посвящены, по преимуществу, самому пристальному разглядыванію того, что дѣлается въ баракѣ.
Хотѣлось бы напослѣдокъ разсказать о жизни нашего барака. Это былъ одинъ изъ наиболѣе привиллегированныхъ бараковъ лагеря, и жизнь въ немъ была не хуже жизни привиллегированнаго комсомольскаго общежитія на сталиградскомъ тракторномъ, значительно лучше жизни московскаго студенческаго общежитія и совсѣмъ ужъ несравненно лучше рабочихъ бараковъ и землянокъ гдѣ-нибудь на новостройкахъ или на торфоразработкахъ — иногда и въ Донбассѣ...
Баракъ нашъ стоялъ въ низинкѣ, между управленческимъ городкомъ и берегомъ озера, былъ окруженъ никогда не просыхавшими лужами и болотцами, былъ умѣренно дырявъ и населенъ совсѣмъ ужъ неумѣреннымъ количествомъ клоповъ.
Публика въ баракѣ была какая-то перехожая. Люди прикомандировывались, пріѣзжали и уѣзжали: баракъ былъ такимъ же проходнымъ дворомъ, какъ всякое учрежденіе, общежитіе или предпріятіе — текучесть кадровъ. Болѣе или менѣе стабильнымъ элементомъ была администрація барака: староста, "статистикъ", двое дневальныхъ и кое кто изъ "актива" — всякаго рода "тройки": тройка по культурно-просвѣтительной работѣ, тройка по соцсоревдованію и ударничеству, тройка по борьбѣ съ побѣгами и прочее. Стабильнымъ элементомъ были и мы съ Юрой. Но мы въ баракѣ занимали совсѣмъ особое положеніе. Мы приходили и уходили, когда хотѣли, ночевали то на Вичкѣ, то въ баракѣ — словомъ пріучили барачную администрацію къ нашей, такъ сказать, экстерриторіальности. Но даже и эта экстерриторіальность не спасала насъ отъ всѣхъ прелестей совѣтской "общественной жизни".
