-- Хотeлъ бы я посмотрeть, какъ это можно не дать взятки! У насъ договоръ съ военвeдомъ, мы ему сдаемъ поясные ремни. А сырье мы получаемъ отъ какой-то тамъ заготкожи. Если я не дамъ взятки заготкожe, такъ я не буду имeть сырья, такъ я не сдамъ ремней, такъ меня посадятъ за срывъ договора. Если я куплю сырье на подпольномъ рынкe, такъ меня посадятъ за спекуляцiю. Если я дамъ взятку заготкожe, такъ меня или рано, или поздно посадятъ за взятку: словомъ, вы бьетесь, какъ рыба головой объ ледъ... Ну, опять посадили. Такъ я уже, знаете, и не отпирался: ну да, и заводъ былъ, и въ Курганe сидeлъ, и въ Новороссiйскe сидeлъ, и заготкожe давалъ. "Такъ вы мнe скажите, товарищъ слeдователь, такъ что бы вы на моемъ мeстe сдeлали?" "На вашемъ мeстe я бы давно издохъ". "Ну, и я издохну -- развe же такъ можно жить?"
Принимая во вниманiе чистосердечное раскаянiе, посадили на два года. Отсидeлъ. Вынырнулъ въ Питерe: какой-то кузенъ оказался начальникомъ кронштадской милицiи ("вотъ эти крали, такъ, вы знаете, просто ужасъ!") Кузенъ какъ-то устроилъ ему право проживанiя въ Питерe. Данцигеръ открылъ галстучное производство: собиралъ всякiе обрывки, мастерилъ галстуки и продавалъ ихъ на базарe -- работалъ въ единоличномъ порядкe и никакихъ дeлъ съ государственными учрежденiями не имeлъ... "Я ужъ обжигался, обжигался, хватитъ -- ни къ какимъ заготкожамъ и на порогъ не подойду"... Выписалъ семью. Оказывается, была и семья, оставалась на Уралe: дочь померла съ голоду, сынъ исчезъ въ безпризорники -- прieхали жена и тесть.
Стали работать втроемъ. Поработали года полтора. Кое-что скопили. Пришло ГПУ и сказало -- пожалуйте. Пожаловали. Уговаривали долго и краснорeчиво, даже со слезой. Не помогло. Посадили. Держали по три дня въ парилкe, по три дня въ холодилкe. Время отъ времени выводили всeхъ въ корридоръ, и какой-то чинъ произносилъ рeчи. Рeчи были изысканны и весьма разнообразны. Взывали и къ гражданскимъ доблестямъ, и къ инстинкту самосохраненiя, и къ родительской любви, и къ супружеской ревности. Мужьямъ говорили: "ну, для кого вы свое золото держите? Для жены? Такъ вотъ что она дeлаетъ". Демонстрировались документы объ измeнахъ женъ, даже и фотографiи, снятыя, такъ сказать, en flagrant de'lit.
Втянувъ голову въ плечи, какъ будто кто-то занесъ надъ ними дубину, и глядя на меня навeкъ перепуганными глазами, {399} Данцигеръ разсказывалъ, какъ въ этихъ парилкахъ и холодилкахъ люди падали. Самъ онъ -- крeпкiй мужикъ (биндюгъ, какъ говаривалъ Фомко), держался долго. Распухли ноги, раздулись вены, узлы лопнули въ язвы, кости рукъ скрючило ревматизмомъ. Потомъ -- вотъ повезло, потерялъ сознанiе.
-- Ну, знаете, -- вздохнулъ Фомко, -- чортъ съ ними съ деньгами -- я бы отдалъ.
-- Вы бы отдали? Пусть они мнe всe зубы вырывали бы -- не отдалъ бы. Вы думаете, что если я -- еврей, такъ я за деньги больше, чeмъ за жизнь, держусь? Такъ мнe, вы знаете, на деньги наплевать -- что деньги? -заработалъ и проработалъ, -- а что-бъ мои деньги на ихъ дeтяхъ язвами выросли!... За что они меня пятнадцать лeтъ, какъ собаку, травятъ? За что моя дочка померла? За что мой сынъ? -- я же не знаю даже-жъ гдe онъ и живой ли онъ? Такъ что-бъ я имъ на это еще свои деньги давалъ?..
-- Такъ и не отдали?
-- Что значитъ не отдалъ. Ну, я не отдалъ, такъ они и жену и тестя взяли...
-- А много денегъ было?
-- А стыдно и говорить: двe десятки, восемь долларовъ и обручальное кольцо -- не мое, мое давно сняли -- а жены...
-- Ну и ну, -- сказалъ Фомко...
-- Значитъ, всего рублей на пятьдесятъ золотомъ, -- сказалъ я.
-- Пятьдесятъ рублей? Вы говорите, за пятьдесятъ рублей. А мои пятнадцать лeтъ жизни, а мои дeти -- это вамъ пятьдесятъ рублей? А мои ноги -- это вамъ тоже пятьдесятъ рублей? Вы посмотрите, -- старикъ засучилъ штаны, -- голени были обвязаны грязными тряпками, сквозь тряпки, просачивался гной...
-- Вы видите? -- жилистыя руки старика поднялись вверхъ. -- Если есть Богъ -- все равно, еврейскiй Богъ, христiанскiй Богъ, -- пусть разобьетъ о камни ихъ дeтей, пусть дeти ихъ и дeти ихъ дeтей, пусть они будутъ въ язвахъ, какъ мои ноги, пусть...
Отъ минскаго кожевника вeяло библейской жутью. Фомко пугливо отодвинулся отъ его проклинающикъ рукъ и поблeднeлъ. Я думалъ о томъ, какъ мало помогаютъ эти проклятiя -- миллiоны и сотни миллiоновъ проклятiй... Старикъ глухо рыдалъ, уткнувшись лицомъ въ столъ моего кабинета, -- а Фомко стоялъ блeдный, растерянный и придавленный... {400}
ПУТЕВКА ВЪ ЖИЗНЬ
ВТОРОЕ БОЛШЕВО
