Юрe было очень весело. Впрочемъ, весело было и мнe. Поeвъ, Юра съ наслажденiемъ растянулся во всю свою длину и сталъ смотрeть въ яркое, лeтнее небо. Я попробовалъ сдeлать то же самое, легъ на спину -- и тогда къ поясницe словно кто-то прикоснулся раскаленнымъ желeзомъ. Я выругался и перевернулся на животъ. Какъ это я теперь буду тащить свой рюкзакъ?
Отдохнули. Я переконструировалъ ремни рюкзака такъ, чтобы его нижнiй край не доставалъ до поясницы. Вышло плохо. Грузъ въ четыре пуда, помeщенный почти на шеe, создавалъ очень неустойчивое положенiе -- центръ тяжести былъ слишкомъ высоко, и по камнямъ гранитныхъ розсыпей приходилось идти, какъ по канату. Мы отошли версту отъ мeста нашего привала и стали устраиваться на ночлегъ. Выбрали густую кучу кустарника на вершинe какого-то холма, разостлали на землe одинъ плащъ, прикрылись другимъ, надeли накомарники и улеглись въ надеждe, послe столь утомительнаго и богатаго переживанiями дня, поспать въ полное свое удовольствiе. Но со сномъ не вышло ничего. Миллiоны комаровъ, весьма разнообразныхъ по калибру, но совершенно одинаковыхъ по характеру опустились на насъ плотной густой массой. Эта мелкая сволочь залeзала въ мельчайшiя щели одежды, набивалась въ уши и въ носъ, миллiонами противныхъ голосовъ жужжала надъ нашими лицами. Мнe тогда казалось, что въ такихъ условiяхъ жить вообще нельзя и нельзя идти, нельзя спать... Черезъ нeсколько дней мы этой сволочи почти не замeчали -- ко всему привыкаетъ человeкъ -- и пришли въ Финляндiю съ лицами, распухшими, какъ тeсто, поднявшееся на дрожжахъ.
Такъ промучились почти всю ночь. Передъ разсвeтомъ оставили всякую надежду на сонъ, навьючили рюкзаки и двинулись дальше въ предразсвeтныхъ сумеркахъ по мокрой отъ росы травe. Выяснилось еще одно непредвидeнное неудобство. Черезъ нeсколько минутъ ходьбы брюки промокли насквозь, прилипли къ ногамъ и связывали каждый шагъ. Пришлось идти въ трусикахъ. {464}
Невыспавшiеся и усталые, мы уныло брели по склону горы, вышли на какое-то покрытое туманомъ болото, перешли черезъ него, увязая по бедра въ хлюпающей жижe, снова поднялись на какой-то гребень. Солнце взошло, разогнало туманъ и комаровъ; внизу разстилалось крохотное озерко, такое спокойное, уютное и совсeмъ домашнее, словно нигдe въ мiрe не было лагерей...
-- Въ сущности, теперь бы самое время поспать, -- сказалъ Юра.
Забрались въ кусты, разложили плащъ. Юра посмотрeлъ на меня взоромъ какого-то открывателя Америки.
-- А вeдь, оказывается, все-таки драпанули, чортъ его дери...
-- Не кажи гопъ, пока не перескочилъ...
-- Перескочимъ. А ей-Богу, хорошо. Если бы еще по двухстволкe, да по парабеллюму... вотъ была бы жизнь.
ПОРЯДОКЪ ДНЯ
Шли мы такъ. Просыпались передъ разсвeтомъ, кипятили чай, шли до 11 часовъ. Устраивали привалъ, варили кашу, гасили костеръ и, отойдя на версту, снова укладывались спать. На тeхъ мeстахъ, гдe раскладывались костры, мы не ложились никогда: дымъ и свeтъ костра могли быть замeчены, и какой-нибудь заблудшiй въ лeсахъ активистъ, вынюхивающiй бeглецовъ, или урка, ищущiй eды и паспорта, или приграничный мужикъ, отсeянный отъ всякихъ контръ-революцiонныхъ плевелъ и чающiй заработать куль муки, могли бы пойти на костеръ и застать насъ спящими.
Вставали часовъ въ пять и снова шли до темноты. Снова привалъ съ кашей и ночлегъ. Съ ночными привалами было плохо.
Какъ мы ни прижимались другъ къ другу, какъ мы ни укутывались всeмъ, что у насъ было, мокрый холодъ приполярной ночи пронизывалъ насквозь. Потомъ мы приноровились. Срeзывали ножами цeлыя полотнища моха и накрывались имъ. За воротъ забирались цeлые батальоны всякой насeкомой твари, хвои, комки земли, но было тепло.
Нашъ суррогатъ карты въ первые же дни обнаружилъ свою полную несостоятельность. Рeки на картe и рeки въ натурe текли каждая по своему усмотрeнiю, безъ всякаго согласованiи съ совeтскими картографическими заведенiями. Впрочемъ, и досовeтскiя карты были не лучше. Для первой попытки нашего побeга въ 1932 году я раздобылъ трехверстки этого района. Такихъ трехверстокъ у меня было три варiанта: онe совпадали другъ съ другомъ только въ самыхъ общихъ чертахъ, и даже такая рeка, какъ Суна, на каждой изъ нихъ текла по особому.
