В ноябре болезнь великой княжны дошла до того, что и сами врачи признались в невозможности ее исцеления. Вследствие сего отправили к царю курьера, и он приехал в Москву 18(-го) числа.
Ноября 19(-го) врачи предписали великой княжне пить женское молоко, как единственное средство, которое может спасти ее и которое предлагал я с лишком за четыре месяца до сего.
Ноября 21 (-го) умер великий адмирал Апраксин, и чин этот был упразднен. Это был очень хороший человек, совсем не враг иностранцам, чрезвычайно храбр и имел большое состояние, из которого небольшую только часть отказал своей родне, а все остальное велел раздать своим друзьям и служителям, но большую часть завещал царю.
Новое лекарство, предписанное великой княжне, подействовало хорошо, и ей сделалось было лучше, но 28(-го) числа она дошла до того, что впала в беспамятство и некоторое время считали ее уже умершею, потому что она вся охолодела, и врачи отчаялись совсем в ее жизни.
Ноября 30(-го) долго беседовал я с фаворитом и сильно настаивал на возвращение наше в Петербург, представляя ему, как это полезно не только для царской службы, но и для него собственно, потому что удалит его величество от старых русских, которые ежедневно старались отвратить от него царя. Я прибавил к этому, что кончина великой княжны, которая нам угрожает, была бы самым благовидным предлогом уехать из Москвы, где его величество лишится той, которую он любил так нежно. Мне удалось убедить его, и он уверил меня, что употребит все возможное склонить на то царя, но просил не говорить о том никому.
Декабря 1(-го) был я у Остермана и нашел его в слезах о состоянии здоровья великой княжны. Он сказал мне, что трепещет за царя и не ручается за его жизнь, если он не выедет из Москвы, климат которой, по его мнению, нездоров для него, а особливо смотря на участь его сестры. В ответ на это я пересказал ему все то, что фаворит говорил мне накануне, и Остерман, поблагодарив меня за то, просил убедительно напомнить ему об этом при первой встрече.
Великая княжна провела ночь со 2(-го) на 3(-е) число довольно хорошо, ибо спала около 6 часов, но утром 4(-го) напала на нее жестокая лихорадка, которая уменьшилась к вечеру, и в 10(-м) часу она, помолившись, хотела лечь спать, но едва только легла в постелю, как на нее напали такие жестокие судороги, что она скончалась не более как в две минуты.
Так кончила жизнь великая княжна Наталия Алексеевна, сестра Петра II, имев от роду 14 лет и несколько месяцев. Она украшалась всеми возможными хорошими качествами; не была красавицею — но что значит красота, когда сердце совершенно! Она была покровительницею иностранцев и говорила очень хорошо на французском и немецком языках, была идолом всех честных людей, перлом России — словом, так совершенна, что бог не дозволил ей жить долго на сем свете.
Царь, узнав о кончине своей сестры, впал в величайшую печаль, не мог заснуть во всю ночь и утром, в 4 часа, переехал из Слободского дворца, где умерла великая княжна, в Кремлевский.
В этот день я не мог видеться с Остерманом, хотя заезжал к нему два раза, но 5(-го) числа застал его дома в таком горестном состоянии, что он едва мог говорить. Я утешал его как мог, советуя, чтобы он поберег себя для спасения жизни государя, заставив его оставить Москву. Он отвечал, что в этом состоит все его желание и что он будет неутешим, если царь не согласится на это.
Я искал случая увидеться с фаворитом, но не мог найти его до 8(-го) числа.
Между тем Остерман запискою просил меня побывать у него, чтобы поговорить об одном важном деле. Я приехал к нему 6(-го) числа поутру и нашел его в отчаянии от неосторожности и болтовни графа Братиславского. В самый день кончины великой княжны князь Сергий Долгоруков обедал у графа Братиславского, который, напившись порядочно, сказал, что ему весьма хочется, чтобы царь переехал в Петербург, примолвив, что он считает себя очень несчастным, что не может обратить на себя благоволения не только царя, ни даже его фаворита, с тех пор как приехал в Москву; что другие (а это был я), приехавшие прежде его, были счастливее его, но что никто более его не желает царю славы и счастия. Остерман сказал мне, что фаворит узнал уже это и говорил ему с сердцем, потому что он ненавидит Братиславского и потому что хотя князь Сергий и дядя ему, но он был явным его врагом.
