2 февраля, в воскресенье, после полудня, в 3 часа, привезли на санях часть шведских пленных, о которых говорено было выше. 4-го числа приехали за мной, чтобы представить меня его величеству, который находился в это время во дворце князя Александра Даниловича Меншикова, его главного любимца. Дворец этот называется Семеновским, по имени села, находившегося в получасе от слободы. Я застал его величество занятым испытанием нескольких пожарных огнегасительных труб, вновь привезенных из Голландии, которые оказались хорошими. Увидя меня, государь подозвал меня к себе и повел в комнаты. (...) «Вы многое видели, — сказал он мне, — но сомневаюсь, чтобы вы когда-нибудь видели подобное тому, что вам сейчас покажут». Он велел, вслед за тем, одному бедняку-русскому, которого нарочно привели сюда по его приказанию, распахнуть свое платье. Я содрогнулся при виде этого несчастного. Взглянув на его тело, я увидел у него выше пупа на три пальца справа опухоль, похожую на кишку, длиной почти в руку и шириной в четыре пальца, в которую выходила вон вся принимаемая им пища; и этот бедный страдалец прожил уже девять лет в таком положении. Несчастье это произошло от удара ножом, который до того раздражил и повредил часть обычного пищеводного прохода, что никакие лекарства не излечили повреждения. Это был мужчина двадцати пяти лет. Я откровенно сознался, что не видел никогда ничего подобного, но прибавил, что я также знал одного человека, у которого испражнения совершались ртом, чему государь, в свою очередь, немало удивился. Затем он велел подавить несколько рану несчастного, для того чтобы получше ознакомить меня со свойством болезни, и вся пища выходила оттуда вполовину переваренная. Поговорив со мною часа с два, его величество, приказавший во все это время угощать меня разными напитками, оставил меня, и князь Александр подошел ко мне. Он сказал мне, что царь, узнав, что я искусен в живописи, пожелал, чтобы я снял портреты с трех юных малых княжен, дочерей брата его, царя Ивана Алексеевича, царствовавшего вместе с ним до кончины своей, последовавшей 29 января 1696 года. Это, собственно, и было главным поводом, прибавил он, для чего я приглашаюсь теперь ко двору. Я с удовольствием принял такую честь и отправился с сим вельможей к царице, матери их, в один потешный дворец его величества, называемый Измайловым, лежащий в одном часе от Москвы, с намерением прежде увидеть княжен, чем начать уже мою работу. Когда я приблизился к царице, она спросила меня, знаю ли я по-русски, на что князь Александр ответил за меня отрицательно и несколько времени продолжал разговаривать с нею. Потом царица приказала наполнить небольшую чарку водкой, которую она и поднесла собственноручно князю, и князь, выпив, отдал чарку одной из находившихся здесь придворных девиц, которая снова наполнила чарку, и царица точно таким же образом подала ее мне, и я, в свой черед, опорожнил ее. Она попотчевала также нас и по рюмке вином, что сделали и три молодые княжны. Затем был налит большой стакан пива, который царица опять собственноручно подала князю Александру, и этот, отпивши немного, отдал стакан придворной девице. То же повторилось и со мною, и я только поднес стакан ко рту, потому что при дворе этом считают неприличным выпивать до дна последне подносимый стакан пива. После этого я переговорил насчет портретов с князем Александром, который довольно хорошо понимал по-голландски, и когда мы уже собирались уходить, царица и три ее дочери-княжны дали нам поцеловать правые свои руки. Это самая великая честь, какую только можно получить здесь.
Спустя несколько дней играли свадьбу некоторых особ из царского двора во дворце князя Александра. Его величество присутствовал на свадьбе вместе с князем-кесарем, дядей своим... и со множеством придворных вельмож и боярынь, также со многими купцами, английскими и голландскими, и немецкими девицами.
Стол, имевший вид лошадиной подковы, накрыт был в большой зале. Его величество и русские господа занимали одну половину стола, а госпожи — другую. Князь-кесарь, князь Александр, также английские и голландские купцы поместились за круглым столом посреди залы, и за этим столом поместился и я. После великолепного обеда, когда столы были убраны, танцевали весело польский. Превосходная музыка помещена была в стороне, откуда слышна была очень явственно.
В ту же ночь князь Александр отправился на несколько дней в деревню, где у него были какие-то дела. 11-го числа г-н Павел Гейнс, датский посланник, также уехал по делам в свое отечество, с намерением возвратиться весною опять в Москву, где он оставил на это время супругу.
