Слово «двадцатеро» вызвало у меня двоякую иронию, направленную внутрь себя, потому что в юности мне часто приходилось придумывать слова, которые не существовали в словарях, но, как мне казалось, создавали гармонию и рифму. Иногда я сам, как Незнайка в поэтических опытах на слово «пакля» рифмовал: «рвакля – шмакля»… Мне казалось, романтические чувства, которые переживал в юном возрасте, невозможно описать простыми, всем понятными словами, поэтому ссылался на Маяковского с его неологизмами и старался придумать новые слова с потаённым и одновременно ясным смыслом. Все эти мысли перекрылись воспоминаньями о красоте Изольды Извицкой, которая помогла мне запомнить Марютку, обаятельную, притягательную, поэтессу и снайпера.
«К чему эти воспоминания?» – спросил я себя, уходя со спортивной площадки и переключаясь на бытовую повседневность.
Мною давно замечено: ничего случайного в жизни не происходит, всё имеет какой-то смысл, который иногда просто невозможно понять. Надо было собираться на работу, моя специальность агронома-садовода давала мне возможность подрабатывать, приводя в порядок приусадебные участки зажиточных граждан.
Как всегда, в 7-30 я миновал странный Т-образный перекрёсток, знак перед которым показывал – главная улица направо, но не прямо, и подъехал к дому из светло-кофейного кирпича. Его двухэтажный фасад был ярко освещён утренним октябрьским солнцем, тёплые лучи отражались в узком высоком окне, которое вытянулось по боковой стене. За стеклом смутно виднелась винтовая лестница, которая поднималась с первого на второй этаж. По идее архитектора, естественный свет через окно освещал ступени и выполнял роль индивидуального архитектурного замысла, который выделял этот дом от других. Крыша была накрыта тёмной медью, которая придавала зданию сходство со средневековым замком. Ворота из листового железа были покрашены масляной краской, кое-где уже облупившейся. Перед домом приютилась чья-то избушка «на курьих ножках», которая никак не хотела исчезать за приемлемую для хозяйки цену. Упрямая ветхая изба при помощи пьющего хозяина всё время поворачивалась задом, когда хозяйка особняка пыталась договориться с владельцем о продаже этого убогого чуда. Бабу-Ягу я в этой избушке не видел, но какаято кикимора или современный леший там наверняка проживали.
Меня это не касалось, но фасад хозяйского дома явно проигрывал, возвышаясь над этим неказистым сооружением.
Я прошёл в сад. Осень уже отпечаталась на некоторых деревьях желтизной и бордовостью. Яблоки и груши поспели и были уже убраны. В глубине продолговатого сада остались только поздние персики, который висели на довольно высоких деревьях. По заданию хозяйки мне необходимо было сорвать созревшие плоды, уложить их в ящики, убрать урожай в подвал и навести порядок под деревьями.
Я установил высокую стремянку под ближайшим персиковым деревом, убедился, что все четыре опоры устойчиво торчат в мягком грунте, и отправился за ведром для плодов. В это время из дома вышла хозяйка, это было неожиданно, раньше девяти утра она в саду не появлялась. Не спеша прошлась по дорожке, временами вскидывая руки и делая физические упражнения, несколько раз вставала на носки, как балерина, что смотрелось очень грациозно и артистично, так казалось на мой непрофессиональный взгляд. Для меня она была таинственной юной женщиной, которая никогда со мной долго не разговаривала, глядела на меня без всякого интереса, её зеленоватые глаза смотрели будто сквозь меня, но без пренебрежения. Мы разговаривали только по её инициативе, называя друг друга по имени-отчеству. Меня это устраивало, её, видать, тоже, потому что я был очередным садовником, который сменил неугодного, она – хозяйка большого дома.
Взяв ведро, я приладил к нему крючок для подвески на ветки и направился к дереву. Боковым зрением отметил, хозяйка продолжает двигаться и радоваться солнечному утру. Спокойно поднялся по лестнице; прохладные, пушистые на ощупь и душистые желто-розовые плоды опустились в ведро. Я залюбовался веткой, усыпанной восковыми плодами с характерным седоватым пушком; складывалось впечатление, будто налёт утреннего тумана остался на крупных плодах, и сквозь их восковую замутнённость сочный персик просматривался так прозрачно, что виднелась косточка. Осторожно, стараясь, чтобы персики не падали на землю, я отрывал плод и опускал в ведро. Магия волшебного осеннего утра разрушалась на глазах, а пластмассовое ведро быстро наполнялось.
