– Председателю кооператива не пристало иметь замусоренный гараж, – заметил техник-механик.
У противоположной от ворот стены стоял письменный стол, а вокруг несколько стульев. У левой стены от пола поднимался шкаф.
– Милости прошу, заходите и располагайтесь, – пригласил Полковник.
Всё ещё находясь в некотором удивлении, я прошёл вглубь гаража. В шкафу, который оказался вешалкой, в прозрачном полиэтиленовом пакете с «молнией» висел тёмно синий парадный китель с погонами полковника, весь увешанный наградами.
На левой стороне в верхнем ряду блестели ордена Ленина и Боевого Красного Знамени.
– Полюбуйся на мои военные достижения, говорю об этом всем любопытным, держу этот иконостас в гараже со времён вступления в должность председателя гаражного кооператива, чтобы не объяснять проверяющим, которые часто заглядывают ко мне, с кем они имеют дело. Вопросов задают значительно меньше, когда видят боевые заслуги перед Отечеством, – сказал Полковник улыбаясь.
– Так ты будешь показывать свою «Волжанку»? Если присядем – не до экскурсий будет, – остановил Полковника Фёдор.
Вышли на улицу, соседний гараж оказался сдвоенным. Зажгли свет – это был настоящий гараж автомеханика. Ни кафеля, ни каких-то других излишеств не было и в помине, в состоянии ремонта оказались две машины. Белая «Волга» лётчика-истребителя стояла радиатором к выходу. Никелированная решётка и бампер ещё не были установлены, видать, Фёдор не добился полного совмещения деталей. Техник неожиданно пояснил:
– Сегодня окончательно подгоню, завтра утром вылет, товарищ Полковник!
Я посмотрел на истребителя, он улыбался. Полковник гордился, что судьба не разлучила его с Фёдором, несмотря на послевоенные трудности. В 1950 году каким-то невероятным образом их жизни пересеклись, и они уже не расставались, полностью доверяя и помогая друг другу, не разделяя свои чувства на «до» и «после» войны.
Мы любовались тонкой работой Фёдора. Невозможно было определить, куда был нанесён удар. То, что удар был сильным, подтверждала помятая «Победа» техника-механика. Я знал, металл на этой добротной машине был твёрдым, основательно помятая дверь и багажник говорили, что таран был опасным, он состоялся благодаря верной дружбе боевых товарищей, которая прошла испытание войной.
– Не надоело тебе на «Победе» ползать? – бросил Григорий ехидно. – Попроси Полковника, чтобы подсуетился что-то реактивное тебе достать.
Фёдор хмуро глянул на Григория, тот остановился на полуслове. За Фёдора ответил Михаил:
– Я ему уже боюсь предлагать, он мне как-то отрезал.
«Победа» – это состояние души, он за неё из окружения выходил, самолёты при любой погоде ремонтировал, ждал её 1418 дней и не намерен менять на какую-то жестянку! Вот такой он человек, техник-лейтенант Фёдор Иванов.
Глаза Полковника горели уважением и радостью.
Я разметил тонкую фанерку, просверлил отверстия под ордена, которые прикручивались на лацканы кителя, натянул белое полотно и прикрепил медали, которыми были награждены мои родственники за время Великой Отечественной войны. Аккуратно на рамку со стеклом наложил фанерку с наградами и закрепил всё вместе тонкими гвоздиками. Водрузил собственное изделие на книжный шкаф и обрадовался, что к семидесятилетию Победы я могу открыто гордиться дедовским орденом Святого Георгия четвёртой степени, его орденами Славы, Красной Звезды и Отечественной войны. Награды деда, отца, тёщи и тестя наполняют меня гордостью, что я родился в семье людей достойных, гордых, храбрых и свободных.
Утро выдалось прохладным и ясным. Солнце нехотя всходило из-за горизонта; его ярко-оранжевый сегмент уже показался над полосой тёмных облаков, которые скопились над горизонтом.
Солнечный свет разливался по небосводу розовым куполом, щедро освещая землю. Я вышел на утреннюю тренировку, которую приучил себя делать пять дней в неделю, оставляя два дня на отдых. Ровно час я кидал мяч в баскетбольную корзину, ловил его руками или с удовольствием принимал то левой, то правой ногой, отбивая в футбольные ворота, которые стояли напротив баскетбольного щита. Такая тренировка заряжала меня энергией и наполняла упругостью мышцы, которые должны удерживать моё расхлябанное правое колено. В это утро броски прицельными не получались; мяч упрямо не хотел влетать в узкое горло сетки, ударяясь то в щит, то в обруч. За час я должен был пятьдесят раз попасть мячом в баскетбольную корзину. Зазвенел будильник мобильника, тренировка закончилась на сорок первом успешном броске.
«Вот рыбья холера», – пронеслось в голове выражение Марютки. Настроение после этого воспоминания почему-то улучшилось.
«Сорок первый» – ранняя революционная мелодрама Лавренёва, трагический романтизм которой отпечатался в юном сознании как небольшая повесть и кинофильм со знаменитыми актёрами.
Поэтические опыты молодой революционерки вызвали ироничное воспоминание о том, как она пыталась рифмовать непослушными корявыми строками собственные чувства и политические измышления:
