Гера была знойной малоросской с восточными корнями, подобно Анне Горенко-Ахматовой. Стихи писала столь же отчетливые и выверенные. Было ей 25. Был и муж – урожденный нью-джерсиец, пьяница, за которого вышла по расчету. Вообще, Гера была «не по мужикам». Возможно, с тех пор, как ее изнасиловали в парке им. Тараса Шевченко в Киеве. Феликс и сам не мог разобраться, как он ее любит. Платонически? Но ему нравился и нос с горбинкой, и подвижные руки в браслетах, и загорелые ноги в мексиканских шлепанцах. Физически? Но не писал он ей стихов ночами, и трепет не пробегал по телу от случайного прикосновенья…
Втроем они отправились в бар на 8-ю стрит между Второй и Третьей Авеню, оно же – «Место святого Марка» – центральный променад неформальной публики: панков, хиппи, рокеров и «нарков» всех сортов, соответственно. Однако бар «Корни травы» (т. е. «Простой люд») был «коренным», традиционным. Здесь Иона Карлович становился разговорчив, блистал эрудицией и, несмотря на дурное произношение, знанием английской лексики, чем затмевал даже бармена Джона, который, казалось, знал всё. Гера, прожившая две трети своей биографии в Москве, была отчаянной украинофилкой, и Феликс, подвыпив, ненадолго с ней повздорил, отрицая автономию украинской нации, тогда как Гера уверяла, что вся русская наука вышла из «Арифметики Магницкого» 1703 года. Но потом она заторопилась в церковь на 2-ой стрит, и Феликс увязался за ней, оставив погрустневшего Иона Карловича допивать пятый «джин с тоником» в одиночестве.
В русской православной церкви они оказались единственными «кавказцами», то есть людьми белой расы, – остальные были негроидами, впрочем, как и сам поп. Служба велась на английском с восточно-гарлемским акцентом.
Потом Феликс провожал Геру до электрички, которая ныряет под речку в штате Нью-Йорк, а выныривает только в штате Нью-Джерси. Хотя, казалось бы, почему не сделать промежуточную станцию под полноводным Гудзоном? Мало ли, кому чего там надо? Назвать, например, «Mid-River Place»… Рассуждая об этом и об альтернативности любви к двум женщинам одновременно, Феликс перепрыгнул через турникет и довел Геру до дверей поезда. На обратном пути его уже встречали полисмен в паре с полисвумен, они вежливо одели его в наручники и отвели в подземную каталажку. Как в любой праздничный день, народу там набралось порядочно: в основном, черные и мексиканские «писальщики» в неположенных местах. Один белый – прилично одетый молодой человек – гордо представился магазинным жуликом со стажем. «Just not my day», – весело заметил он. То ли по причине нехватки места, то ли по поводу праздника любви, но через четыре часа, не дожидаясь утреннего судебного разбирательства, Феликса отпустили. Ограничились штрафом, примерно равным вчерашнему заработку.
Возвращаясь в свою «Чертову Кухню» – так называется район города со времен испано-ирландских уличных войн 50-х годов, – Феликс взял «9 жизней» для кошки, пару банок «Сумасшедшего жеребенка» для себя и красную сердечкоподобную коробку конфет – жене Алисе.
– Полчетвертого… Засунь ты эту коробку знаешь куда? – зевнула Алиса и отправилась спать.
P.S. В этой истории – всё правда, кроме парка Тараса Шевченко в Киеве.
«Родился в СССР в середине прошлого века, пропустив три русских революции, гражданскую войну и две мировые войны.
Закончив службу в морской авиации Черноморского, в матросской форме и значками бегуна, прыгуна и за взятие Берлина стал работать на сцене МХАТа.
С блеском поступил в Школу-студию МХАТ, но работать пошел в цирковую студию. После цирка долго и плохо оформлял спектакли, пока не убедился, что театрального художника из меня не получилось, но поскольку ничему другому не научился, то продолжал упорно вредить театральному искусству, Станиславскому лично, но уже за деньги и по системе.
Переехал по семейным обстоятельствам в Баффало. От нечего делать окончил университет. Шли странные годы в Нью-Йорке. Сходился, расходился, женился, разводился, а на лишние деньги покупал и продавал квартиры, марки.
