«Вот здесь я стоял прошлый раз. Посреди улицы, в тумане, в полночь. Вон там, в бедном ларьке, я покупал селедку и бутылку водки, чтоб попрощаться с хозяевами. В клубе я сидел в уголке и следил за скучным гармонистом, пиликавшим три раза в неделю за небольшие деньги. А под горою за садом я писал письма и ощущал окрестное так, будто расстался с жизнью. Разве мало по России похожих лугов и разве не нашлись бы, казалось, у тебя самого те же слова, разве не носил ты их в себе где-то по другим полям и почему-то вдруг не сказал, не запомнил? И разве дом с табличкой менее обыкновенен, чем соседние, и не та, что ли, жизнь, не те, что ли, люди пережили длинные годы? Но отчего же затмило сознание и отчего же не в силах представить живые подробности, не слышишь будничного голоса певца, не видишь его простым, как слышишь и видишь друга? Не мог и не смогу я представить великих в обыкновенной одежде, в быту. Вот и теперь летит над лугами, над тысячеверстной зеленой русской равниной чистое небесное диво России, впервые закричавшее в ногах у матери в конце века».
Вы прочли описательную часть безусловно влюбленного человека. Не знаю почему мне так кажется, и я даже почти в этом уверен, но умение не только Лихоносова, но и вообще любого хорошего писателя описывать окружающую тебя действительность в случае влюбленности становится куда поэтичнее и точнее.
В этой нашей с вами беседе о Викторе Лихоносове я нарочно цитировал мастера прозы минимально, потому что считаю, что в случае с ним, разбор текстов – это полная бессмыслица. Разбирать его красивые диалоги или описания – это работа критиков (если на это кто-то и впрямь всерьез отважится), лучше уж передам собственные впечатления о нем и его работах, – примерно так я и думал, начиная писать эту статью.
В одном из интервью, когда Лихоносову, наверное, уже в тысячный раз задали очередной вопрос-клише из разряда любимых журналистских вопросов о том, как он пришел в писательство или наподобие их, Виктор Иванович ответил на редкость нестандартно и точно. Он сказал, цитирую: «Я пишу только о том, что люблю» и далее заявил, что «Люблю тебя светло» написал от наивности. Именно так он и сказал! Никто и никогда в интервью не отвечал так на вопрос, по крайней мере, я таких записанных бесед не встречал. От наивности – именно, – все правильно сказал Лихоносов и именно этим словом характеризуется чувство влюбленного во что угодно любого создающего или созидающего человека. И это прекрасно!
А уже в другой беседе Лихоносов заявил однажды, что быть писателем он стесняется. Не знаю, точно ли это и так вот прямо он и ответил, или журналисты как обычно приврали, – тут можно только гадать – но, думаю, что вполне себе не исключено, что он, говоря о писательстве как о везении, не врет. Он называет Пушкина и Шолохова, например, литераторами до мозга костей и тут он, конечно, прав и правдив, однако, как мне лично кажется, все же есть в этом толика скромности с нацелом на похвалу, которую все мы, писатели, просто обожаем и ждем.
С другой стороны, рассуждая о все той же знаменитой своей работе «Наш маленький Париж», Лихоносов говорит, что книга эта родилась от сочувствия. А сочувствовал он, судя по книгам мастера, всему, что его волновало: погибшей царской России, судьбе казаков и их земель и растрепанному в клочья бывшему и такому родному ему русскому миру.
А мы все говорили и говорили с Лихоносовым, и я вновь то слушал его, останавливаясь как по команде, поймав в разговоре что-то важное для себя, то снова смотрел будто сквозь рассказчика и думал о себе и о нем, и о всем, что он говорит. Его никак не назвать странным человеком, не уличить в бесконечных разговорах в стиле «как раньше было хорошо и всегда лучше, чем сегодня», равно как и я не слышал от него ни разу слово «патриот» или подобных ему, но любовь ко всему и ко всем местам, где бы он ни был, сквозит в каждом его слове. Он реально переживает обо всем, что говорит и тем более – о чем пишет, это я вам точно говорю.
Мы проговорили чуть более часа, и пришло время прощаться. Я подарил Лихоносову книгу и попросил дать оценку моей писанины. Надеюсь, у него найдется время и для этого, но вот чего я точно не ожидал, так подарков мне и что уйду не с пустыми руками.
– Так, где там они?! Сейчас, подожди! – сказал он и начал копошиться где-то в столе и в шкафах. – Так, ага, и вот еще один. Да черт его подери, а вот еще, – добавил Лихоносов и нашел уже третий по счету журнал «Родной Кубани», чтобы торжественно мне вручить все это.
– Спасибо, ну что вы! Спасибо вам, – сказал я.
На минуту он взял их обратно, положил на стол. Первый экземпляр подписал так: «На знакомство», а на остальных поставил даты и расписался. Это было приятно и неожиданно. Это само его вдруг возникшее желание поделиться со мною чем-то таким важным, ведь брал он журналы не из стопки, а явно искал именно те, какие считает лучшими – вот это подкупило. Глаза его по-прежнему горели уже не бенгальским огнем, но салютом, и он торжественно проводил меня до двери. Мы пожали руки, и он сказал:
«Заходи еще!»
